Всеблагое электричество

Я откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, сцепил пальцы.
— Давай с самого начала.
Кузина сделала еще одну затяжку, отложила мундштук на край пепельницы и сказала:
— Стефан Фальер был моим другом. И не ухмыляйся так — другом, и только другом, я с ним не спала.
— И в мыслях не было, — развел я руками. — Стефан Фальер — это бывший министр юстиции? Тот, который застрелился?
— Он, — подтвердила Софи. — Фальер был человеком герцога Логрина, именно ему он был обязан своей карьерой. Иногда Стефану поручали делать за других грязную работу.
Я поморщился. «Грязная работа» должна быть воистину грязной, чтобы обстоятельства дела волновали кого-то через два года после смерти исполнителя.
— Стефан прекрасно понимал, что его используют, — продолжила Софи, — поэтому решил подстраховаться. Он оставил мне кое-что.
— Что именно?
— Какие-то документы. Три года назад из-за них убили человека. Все организовал Стефан.
— Просто душка! — скривился я.
— Он выполнял приказ!
Я выставил перед собой открытую ладонь, не желая продолжать спор.
— Ближе к делу!
— Стефан сказал, что в этих бумагах описана какая-то разработка, — неопределенно, будто ничего не знала толком сама, произнесла Софи. — В перспективе она могла привести к падению цен на уголь.
— Прогнившая буржуазия! — усмехнулся я, но сразу прекратил сыпать лозунгами социалистов и попросил: — Так что с этими документами?
— Мне предложили за них сто тысяч франков.
— Сколько?!
— Сто тысяч.
Я присвистнул и спросил:
— И кто же швыряется такими деньгами?
— Анри Фальер, племянник Стефана. Своих детей у Стефана никогда не было, все свое состояние он завещал племяннику. Тайны, как видно, тоже.
Я вспомнил одутловатого молодого человека и предположил:
— Он вчера приходил сюда за этим?
Софи кивнула.
— Анри в отчаянии. Неудачно вложился в балканские облигации и едва не обанкротился. Теперь хватается за любую соломинку.
— И при этом готов выложить сто штук?
— Прошу, кузен, избавь меня от своего жаргона! — поморщилась Софи. — Анри собирается перепродать бумаги и хорошо заработать на этом. Сколько именно, он не сказал, но, полагаю, никак не меньше трехсот — четырехсот тысяч.
— Колоссально! — шумно выдохнул я и уточнил: — Документы в сейфе?
— Почему ты спрашиваешь? — насторожилась Софи.
— Да потому что твоим сейфом интересовались легавые! — не сдержался я, соскочил с кресла и подошел к бару. Шерри трогать не стал, налил себе полстакана кьянти и заходил от стены к стене. — Теперь ясно, что им было нужно! Теперь ясно…
— Жан-Пьер! — прикрикнула на меня Софи. — Сядь и не маячь! — А стоило мне вновь опуститься в кресло, она уже спокойней продолжила: — Даже если полицейские приходили за этими бумагами, не факт, что их навел Анри.
— А кто еще? Кто еще мог о них знать?
— Покупатель как минимум! — легко срезала меня кузина. — К тому же Анри совершенно не умеет держать язык за зубами! Страшно подумать, сколько людей оказалось в курсе его авантюры, прежде чем он вышел на нужного человека.
— Без охраны из клуба ни ногой! — наставил я палец на Софи.
Та рассмеялась, но спорить со мной не стала.
— Завтра утром все кончится. Получим деньги, избавимся от бумаг. Закроем долги.
— И я стану тебе не нужен.
— Вздор! — покачала головой Софи и взяла убранный на пепельницу мундштук. Сигарета за время разговора потухла, кузина раскурила ее заново, затянулась и мягко произнесла: — Нас слишком многое связывает с тобой, Жан-Пьер. И это вовсе не деньги. Совсем не они.
Я кивнул.
— Где ты хранишь бумаги? — спросил я после этого. — Они в сейфе?
— Нет, специально арендовала банковскую ячейку. Заберем документы оттуда, как только Анри подтвердит, что получил от покупателя аванс.
Я сделал крохотный глоток вина и предупредил:
— Осторожней с ним.
— Разумеется, кузен. Разумеется.
— А что со снимками? — напомнил я. — Теми, что с третьего этажа?
Софи досадливо поморщилась.
— Не беспокойся, я их сожгла. Негативы в надежном месте. Их не найдут.
 
Я влил в себя остатки кьянти, поднялся с кресла и поставил пустой стакан на край столешницы.
— А мои снимки?
Хозяйка клуба помрачнела.
— Не уверена, что это необходимо. Прошлый раз ты неделю ходил мрачный как туча.
— Пьетро, что с него взять! Утонченная творческая натура. Я не такой. Да и время лечит…
Софи покачала головой, подошла к сейфу и достала из него бумажный конверт.
— Негативы тоже отдать? — спросила она после этого.
— Нет, — ответил я. — В негативах нет нужды.
В конверт я заглядывать не стал; мне хотелось посмотреть снимки наедине. И не здесь, не в клубе. Тут словно давили стены. Мне нужен был простор. Позарез нужен был!
— Жан-Пьер! — окликнула меня Софи, когда я направился к выходу. — Будет опрометчиво действовать вслепую. Сможешь что-нибудь разузнать о человеке, от которого избавился Стефан?
— Разумеется, кузина! — пообещал я. — Кто это был?
— Рудольф Дизель, инженер. Это все, что я о нем знаю.
— Когда от него… избавились?
— Три года назад, в апреле.
Я кивнул и вышел за дверь.
 3 
Клуб я покинул через черный ход. Постоял немного на заднем крыльце, задумчиво поглядывая по сторонам, затем сбежал по выщербленным ступенькам и сразу свернул в соседнюю подворотню.
Кругом — сырые стены, над головой — клочок неба и веревки с бельем. Крики и ругань в квартирах, навязчивый запах готовящейся еды. Темно, тесно, душно. Не думаю, что смог бы здесь жить. Да нет, точно бы не смог.
Задыхаюсь.
Прибавив шаг, я прошел пару дворов и вывернул к набережной канала Меритана, по ней и отправился дальше. Очень скоро дома расступились, и впереди замаячила ширь Ярдена. Я сделал глубокий вдох и замер, любуясь открывавшимся с обзорной площадки видом.
Ветер гнал сверкавшую на солнце рябь, паровые буксиры и самоходные баржи уверенно шли против течения, за ними стелились над водой косматые струи дыма. Тут же сновали прогулочные лодки и яхты. Медленно, очень медленно и солидно плыл пассажирский пароход. Вдалеке реку перечеркивала полоса протянувшегося от берега до берега моста.
Но главное — простор. И небо.
Небо и простор.
При этом Ярден не мог похвастаться ни особой красотой, ни прозрачностью вод. Сбросы промышленных предприятий, стоки очистных сооружений и уличные ливневые канализации отравляли реку, делали ее мутной и зловонной. У берега на поверхности колыхался мусор и блестели масляные пятна.
Появись Афродита из этой серой пены, и вряд ли кто-либо счел бы ее красавицей. Скорее уж наоборот.
Я открыл конверт и вытащил убранные в него фотоснимки.
Там — человек, весь в ожогах и порезах, но уже не свежих, а начавших подживать. На плече — след затянувшегося пулевого отверстия. И сгоревшее до костей лицо.
Мое лицо. Мое настоящее лицо.
Лицо, которого я совершенно не помнил.
Студеный октябрьский ветер, плеск темной речной воды, щелчок предохранителя… Вспышка! Грохот выстрела! Толчок в плечо!
Как Афродита явилась из пены морской, так и я вышел из мутных волн Ярдена. Вышел взрослым, но беспамятным. Что было со мной до той ненастной октябрьской ночи — скрывал туман забытья. Я не помнил ни себя, ни родных. Ничего.
Имя? Не помнил и его.
Была лишь догадка.
На обожженной коже выделялись порезы, они складывались в буквы, разные вариации одного и того же имени — Петр, Peter, Pierre, Pietro, Piotr, Petr, Πέτρος…
Почерк был мой. Точно мой — отдельные особенности начертания не оставляли в этом никаких сомнений. Пусть теперь я писал не лезвием по собственной коже, а карандашом по бумаге, буквы выходили похожими как две капли воды.
Я сам нанес себе эти порезы, но с какой стати? И почему одни порезы выглядят старше других? Боялся забыть собственное имя? И где и как я умудрился до такой степени обгореть?