Всеблагое электричество

Мы посмеялись и встали у эстрады, но тут, перекрывая музыку своими воплями, заголосил вбежавший в ворота городского сада разносчик газет:
— Срочные новости! Экстренный выпуск! Туги в городе! Задушен репортер! Покупайте срочный выпуск! Душители Кали в городе!
Лили явственно вздрогнула и с лихорадочной поспешностью достала из ридикюля кошелек.
— Очередная дутая сенсация, — попытался отговорить я ее от покупки газеты.
Безуспешно. Экстренный выпуск «Утренних новостей» расходился как горячие пирожки, собравшаяся на танцы публика лихорадочно шуршала желтоватыми листами и увлеченно обсуждала жуткое происшествие. Не слушая моих увещеваний, Лилиана приобрела специальный выпуск, взглянула на передовицу и, побледнев как полотно, начала оседать на землю. Я едва успел подхватить ее и усадить на ближайшую скамейку.
Схватив газету, я принялся обмахивать ею свою спутницу, и Лилиана вскоре пришла в себя, но в ее лице по-прежнему не было ни кровинки. Мой обострившийся талант сиятельного ухватил отголосок застарелого страха, тонкий и сложный, словно аромат марочного вина.
— Это из-за меня, — прошептала Лили. — Его убили из-за меня…
— Вздор! — с ходу отмел я это предположение, по диагонали просматривая статью.
— Лео, как ты не понимаешь! Этот же тот самый фотограф!
— И что с того? Ты никак с ним не связана.
— Еще как связана! — затрясло Лили мелкой дрожью. — Его убили из-за меня! Это туги! Это они!
Я с удивлением уставился на Лилиану, подозревая неуместный розыгрыш, но моя спутница оказалась на удивление серьезной. И это не лучшим образом говорило о ее душевном здоровье: если месть за попытку разрушить инкогнито экзотической танцовщицы еще могла рассматриваться в качестве мотива убийства, то стремление привязать к этому происшествию душителей Кали вызывало лишь недоумение.
Какое сектантам дело до балаганных представлений?
— Это туги! — повторила Лилиана, и тут я не выдержал. Взял газету и зачитал последний абзац.
— «Полиция полагает причастность к смерти господина Фаре некоего тайного сообщества душителей Кали в высшей степени маловероятной. По словам осведомленного источника, затянутый на шее убитого румаль — ритуальный шелковый платок с завязанной серебряной рупией на конце был подарен покойному задолго до трагического инцидента. „Кто угодно мог воспользоваться им“, — отметил пожелавший остаться неизвестным собеседник. Более того, не исключено и банальное самоубийство. В последнее время дела погибшего шли не самым лучшим образом».
— Ты ничего не понимаешь, — отрезала Лилиана и спрятала побледневшее лицо в ладонях.
В этот момент через публику протолкнулся приставленный к Лили кучер. Правую руку он держал в кармане пиджака, и это обстоятельство как-то сразу разуверило меня в предположении о нервном срыве спутницы. Судя по всему, истеричкой Лилиана все же не была.
Но тогда что за тайны скрывает это семейство?
— Госпожа, позвольте, я отвезу вас домой, — предложил кучер.
Лилиана поднялась с лавочки и слабо улыбнулась.
— Извини, Лео. Это был чудесный день. Жаль, что он закончился подобным образом…
Я проводил спутницу до коляски, но стоило только экипажу укатить прочь, на душе заскреблись кошки. Оно и немудрено: утром поезд увезет меня из города, и с этой взбалмошной девицей мы не увидимся больше никогда.
Я и понятия не имел, как сильно заблуждаюсь на этот счет.
 Глава третья 
 Немного смерти, немного любви 
Одиночество — это плохо. Коляска с Лилианой укатила, и я осознал это со всей возможной ясностью. С отъездом Лили мир словно потерял часть своей материальности, стал вдруг чужим и пугающим. Точнее, это я стал чужим для погруженного в сумерки города с его желтыми огнями газовых фонарей, долетавшей из парка танцевальной мелодией, густыми тенями подворотен и безудержным весельем праздной публики.
Беспечные гуляки благоразумно обходили меня стороной; я не стал дожидаться, пока кто-нибудь кликнет констеблей, и зашагал прочь. В первой попавшейся винной лавке купил пару бутылок портвейна и отправился в гости к Альберту Брандту. Желания напиться я не испытывал, но не идти же к поэту с пустыми руками? Он точно еще не успел заполнить бар.
 
Пока шел, пытался разобраться в собственных чувствах и решить, стоит ли вообще навещать Альберта. Скоротать ночь в ожидании поезда вполне можно и на вокзале, для этого не обязательно навязываться человеку, которого я не видел больше года и давно уже не полагал своим другом.
При мысли об этом я даже замер на полушаге. Затем кивнул и поспешил дальше.
Все просто: даже утверждая обратное, я до сих пор считал Альберта другом, только и всего. Поэтому и хотел увидеться с ним, несмотря на присутствие Елизаветы-Марии.
Одиночество, чтоб его. Это все одиночество.
Вскоре я свернул с бульвара на боковую улочку, где не резало глаза резкое мерцание электрических ламп и не раздражала доносившаяся из громкоговорителей музыка. До этого меня так и подмывало забраться на столб, сорвать динамик и расколотить его о голову первого встречного. В темном переулке непонятная злость на все и всех отпустила, захотелось сесть на ступени невысокого крылечка, пить прямо из горлышка крепленое вино и ни о чем не думать.
Тоже непонятно — раньше я тяги к алкоголю за собой не замечал, хотя портвейн и любил. Портвейн нравился мне своим сложным букетом и ягодной сладостью. Не портили впечатление от вина даже воспоминания об инспекторе Уайте, который был большим любителем этого напитка. Меня вообще мало трогали воспоминания о мертвых.
Ворота, ведущие во двор дома, где остановился Альберт Брандт, были уже заперты. Выглянувший на стук сторож поглядел на меня с неприкрытым неодобрением, но постояльца вызвать не отказался. Кутавшийся в домашний халат поэт рассеянно похлопал его по плечу, сунул монету в полфранка и распахнул дверь.
— Заходи, Лео.
— А Елизавета-Мария?
— Устала с дороги. Спит.
По скрипучей лестнице мы поднялись на третий этаж, там Альберт провел меня мимо закрытой двери спальни на просторный балкон. Озера в сгустившихся сумерках видно не было, только слышался легкий плеск волн.
Я опустился в одно из плетеных кресел, Альберт сходил за бокалами и присоединился ко мне.
— Лимонад сделать? — предложил он.
— Не стоит. — Я взял стакан, наполнил его портвейном и отпил маленький глоток. На языке словно расцвел сладкий цветок.
— А где твоя подружка?
— Уехала домой.
— Бросила тебя?
— Так получилось, — пожал я плечами и сообщил вставшему у ограждения поэту: — У меня поезд в пять утра.
— Уезжаешь?
— Да, в Новый Вавилон.
— Вернешься?
— Не думаю.
Альберт уселся в кресло и отпил портвейна.
— Ну, хоть попрощаться зашел. — Он махнул рукой. — Впрочем, ерунда. Земной шарик становится очень маленьким, знаешь ли. Расстояния съеживаются как шагреневая кожа. Паровозы, дирижабли, пароходы. А Тесла? Не удивлюсь, если вскоре достаточно будет просто сунуть два пальца в электрическую розетку, чтобы очутиться на другом конце света!
— Скорее уж таким образом на том свете окажешься.
— Это сейчас. Но все течет, все меняется.
— Все меняется, да, — кивнул я и сделал очередной маленький глоток крепленого вина.
— Знаешь, — вздохнул Альберт, — я ведь действительно люблю ее.
Я кивнул.
— Нисколько не сомневаюсь. Она красивая.
— И нуждается во мне.
— Как скажешь.
— Извини, — попросил вдруг поэт прощения непонятно за что.
Я развернулся к нему, ожидая продолжения.
— По-дурацки все получилось. Хотел придать тебе решительности, а в итоге и сам запутался, и тебе лучше не сделал.
Я кивнул. И в самом деле, не расскажи тогда Альберт газетчику о моих чувствах к дочери главного инспектора, я бы никогда не связался с суккубом и все сложилось бы совершенно иначе. Но не уверен, что стоило об этом жалеть.