Всеблагое электричество

— Она увлеклась вами, вы вскружили ей голову.
— Я?
Главный инспектор посмотрел на мою помятую физиономию, излишне угловатую и носатую, перевел взгляд на заляпанную грязью одежду и вздохнул:
— Никогда бы не подумал, но факты говорят об обратном.
— Улика! — рассмеялся я с нескрываемым сарказмом. — Разумеется, у вас есть неоспоримая улика! Как я мог забыть!
— Именно так, — придвинулся Фридрих фон Нальц, и на меня повеяло лютым жаром. — Вы не могли знать, что Елизавета-Мария вела дневник. Она записывала там все свои сомнения и колебания. При обыске комнаты я отыскал ее записи и немедленно объявил вас в розыск. Третья ваша ошибка, виконт!
— Бред, — выдохнул я, чувствуя, как немеют от ужаса кончики пальцев.
Я не понимал, что происходит. Просто не понимал.
Елизавета-Мария, влюбленность, дневник, кража формулы…
Это все просто не может быть правдой! Мне это снится!
Я заставил себя успокоиться и спросил:
— В дневнике упоминается мое имя?
— Неоднократно.
— И Елизавета-Мария писала, будто любит меня?
— Да.
— Верится с трудом, — усмехнулся я и, поскольку главный инспектор промолчал, сам спросил у него: — Это точно ее почерк?
— Вне всяких сомнений.
— Могу я взглянуть?
— С какой целью?
— Не поверю, пока не увижу своими глазами.
— Думаете, я блефую? — горько улыбнулся Фридрих фон Нальц и достал из кармана пухлую книжицу в пурпурной обложке с оторванным серебряным замочком. — Что ж, смотрите!
Главный инспектор поднес дневник дочери к моему лицу и раскрыл его на нужной странице.
Наш роман начался на весеннем балу, где я прочитал Елизавете-Марии поэму, написанную Альбертом Брандтом. Роман развивался стремительно, мы виделись почти каждый день, а после встречи на ипподроме впервые провели вместе целый вечер. О своем преступном замысле я поведал в последнюю встречу, в цирке. Елизавета-Мария ответила согласием. Мы должны были бежать в Зюйд-Индию.
Что самое печальное, почерк во всех записях — сделанных и год назад, и позавчера, был совершенно одинаковым. Это писала Елизавета-Мария, но какого черта? Что за жуткий розыгрыш она затеяла? Кто ее об этом попросил?
— Это все неправда, — прямо заявил я.
— Вы не встречались с моей дочерью?
— Виделся с ней в городе пару раз, — сознался я, — но мы никогда не проводили много времени вместе. Обычно даже не разговаривали.
— Здесь утверждается обратное!
Опровергнуть откровенную ложь обычно проще простого, полуправда несравненно более коварна. Мы разговаривали с Елизаветой-Марией, это могут подтвердить десятки случайных свидетелей. И как доказать теперь, что я не подстрекал ее к преступлению? Как доказать?..
— Стоп! — охнул я, осененный неожиданной мыслью. — Вернитесь на страницу назад!
«Ипподром», «прогулка по городу», «весь вечер не отпускал ни на миг мою руку»…
— Фу-у-ух! — с шумом выдохнул я. — У меня алиби!
— В самом деле? — с недоверием уставился на меня Фридрих фон Нальц, пряча дневник обратно в карман. — Несмотря на случившееся, своей дочери я доверяю несравненно больше, чем каким-то вашим свидетелям!
— Даже если это глава сыскной полиции и старший инспектор Третьего департамента, которые не питают ко мне никаких теплых чувств? — ухмыльнулся я. — А еще сыщик и пяток случайных констеблей? Не говоря уже о шпиках из наружного наблюдения?
— О чем вы, виконт?
— Запись за двенадцатое апреля. Я был на ипподроме одновременно с вашей дочерью, но не разговаривал с ней, а сразу после бегов поехал на поднятие со дна Ярдена броневика, участвовавшего в налете на Банкирский дом Витштейна. Это было двенадцатого числа! Мы начали в четыре и провозились до пяти или шести часов вечера. А потом наружное наблюдение видело меня входящим в дом Левинсона, в протоколе отражено точное время. Я не дьявол, я не могу присутствовать в двух местах одновременно! И цирк! После цирка я имел беседу со старшим инспектором Мораном по поводу нападения на имение дяди! Он подтвердит!
Главный инспектор пристально взглянул на меня и процедил:
— Если это какая-то уловка…
 
— Спросите Ле Брена, спросите Морана. Поднимите протокол моего предыдущего ареста. Не теряйте время попусту, прошу вас!
Фридрих фон Нальц молча вышел из камеры, и я остался наедине со своими невеселыми раздумьями. Радовало лишь одно — Лазарь до меня сегодня точно не доберется.
К чести главного инспектора извинения он в итоге принес. Сухие и скомканные, но факт оставался фактом — перепоручать это неприятное дело кому-либо из подчиненных он не стал. И все бы ничего, но под конец жуткий старик придвинулся ко мне почти вплотную и прошептал:
— Если ты причастен к этому, сожгу без суда и следствия, — предупредил он, а потом уже официальным тоном во всеуслышание объявил: — Виконт, вас желает видеть старший инспектор Моран.
Меня такое развитие событий нисколько не порадовало, но виду я не подал, только кивнул и, демонстративно разминая передавленные запястья, направился на выход.
Караульный немедленно заступил дорогу.
— Что еще? — удивился я.
— Сначала поговорите с Мораном, — напомнил главный инспектор и покинул камеру.
Я пожал плечами и нехотя уселся на стул, втайне надеясь, что по результатам беседы со старшим инспектором не окажусь прикованным к нему кандалами.
Бастиан Моран явился минут через пять. Он с усмешкой оглядел меня, потом попросил караульных оставить нас наедине и достал пачку сигарет.
— Главный инспектор предупредил, что вы — крайне изворотливый молодой человек, — произнес он, закуривая. — Всегда приятно, когда старший по званию разделяет твою точку зрения.
— Очень смешно! — поморщился я. — Два ареста по надуманным поводам за неделю — это однозначный перебор, вам не кажется?
— По надуманным поводам? — в изумлении изогнул старший инспектор крутую бровь. — Вот уж не сказал бы!
— Только не начинайте снова! — всплеснул я руками. — Официально установлено, что Левинсона и его семью убил Прокруст!
Бастиан Моран присел на краешек стола и покачал в воздухе узким носком лакированного штиблета.
— А речь не о Левинсоне, — вдруг заявил он. — Речь о похищении документации по дюралюминию.
— Помилуйте! — охнул я. — Разве вы сами не подтвердили мое алиби?
— Вот это меня и беспокоит, — признался главный инспектор. — Какое удачное совпадение, не правда ли? Елизавета-Мария пишет о тайных встречах с вами, но всякий раз записи легко опровергаются показаниями надежных и беспристрастных свидетелей. Удивительное совпадение.
— Не всякий раз, — возразил я, — а только в двух случаях.
— Достаточно и этого.
— Вы обвиняете меня в том, что я сам навлек на себя подозрение? На кой черт мне это понадобилось?
— Вы тщеславны, — напомнил Бастиан Моран. — Вы жаждете внимания общественности. Обвести вокруг носа всю полицию метрополии и прославиться — это ли не повод перенести некоторые неудобства?
Я потер ушибленную грудь.
— Вас никогда не били электротоком, старший инспектор? Небольшое неудобство, ну надо же! Да если бы я заполучил секретные документы по алюминиевому сплаву, давно бы уже летел на континент!
— Шторм. Непогоду невозможно предугадать.
— Оставьте!
— Хорошо, закроем тему, — согласился Бастиан Моран, стряхивая пепел на пол. — Кстати, о полетах. Сегодня потерпел крушение дирижабль вашего дяди «Сиракузы». На месте падения обнаружены личные вещи и документы графа Косице.
— Да что вы говорите? — покачал я головой. — Вот уж действительно: непогоду не предугадать!
— В аварии много странного, виконт, — произнес старший инспектор, проникновенно глядя мне в глаза. — Скажите, где вы были в четыре часа пополудни?
Я отвернулся, жалея об отобранных очках, потом негромко рассмеялся:
— Если вы намекаете на мою причастность к этому прискорбному происшествию, вынужден вас огорчить, к дяде у меня претензий не осталось.