Гадкие лебеди кордебалета

— Антуанетта утром не явилась в прачечную, — она складывает руки на груди. — Она сказала месье Гийо, что в субботу будет работать весь день, с самого утра. И тем не менее до сих пор не пришла. Месье Гийо очень недоволен.
Всю неделю, приходя из булочной, я встречала Шарлотту, собравшуся на занятия в Оперу. Антуанетта к этому времени уже уходила в прачечную. Ну или я так думала. Но теперь мадам Лега говорит, что Антуанетты в прачечной нет, а Альфонс сказал, что она всю неделю не отрабатывала свои часы. Что она от меня скрывает? Почему моя сестра ведет какую-то тайную жизнь? Почему она не рассчиталась с мясником? Мне нечем заплатить мадам Теодор. Антуанетта ставит под удар мое будущее на сцене, мою работу в Опере. Она лишает нас мяса, небитых чашек, побеленных стен без пятен сажи. В горле у меня встает комок, а руки сжимаются в кулаки.
— Я за нее не отвечаю, — бросаю я, но мадам Лега до этого нет дела.
Она тычет в меня пальцем, чуть не задевая по подбородку.
— Скажи этой девке, что, путаясь с парнем, которого вот-вот отправят на гильотину, она на жизнь не заработает.
Я сразу понимаю, что она права. Что Антуанетта бегает к Эмилю Абади, хоть он и сидит в тюрьме.
— Я имею право об этом говорить. День уплаты арендной платы уже скоро. — Она задирает подбородок, демонстрируя сухую шею с веревками жил. Эта шея так и просит, чтобы ее свернули.
Но на самом деле вовсе не ее я хочу схватить за горло. Раз десять за последние дни Антуанетта повторила:
— Я же знаю, что это не Эмиль, я совершенно уверена.
А теперь я точно так же знаю, что она проводит утренние часы не в прачечной, а в тюрьме Мазас. Она прикарманила деньги, предназначенные мяснику. Чужие деньги. Это из-за нее я стою здесь и смотрю в любопытные глазки мадам Лега. Из-за нее я всю неделю еле таскаю ноги. Я протискиваюсь мимо мадам Лега и бегу наверх, перескакивая через ступеньки.
Распахиваю дверь нашей комнаты и вижу Антуанетту, которая стоит перед большим зеркалом, повешенным на папин буфет. Она возится с волосами, накручивает пряди на пальцы, заправляет их за уши, наклоняет голову, оценивая, что получилось. Блузка на ней свежая, губы накрашены, шея розовая от недавнего мытья.
Сердце у меня сжимается.
— Месье Гийо ждет тебя в прачечной, — говорю я сестре.
— Мне сначала нужно по делам сбегать.
— Опять собираешься в Мазас? Ты торчишь там всю неделю.
Антуанетта поворачивается ко мне. Нерешительно шевелит губами и, наконец, через силу выдавливает:
— Нет.
Я раз сто слышала, как она врет маман про деньги, про то, когда она вчера вернулась, вообще про все. Еще столько же раз я слышала, как она врет месье Леблану: что по лестнице живут крысы, что рядом шныряет санитарный инспектор, что она сама помыла лестницу, потому что у мадам Лега болит спина. Она врала мяснику, говоря, что Шарлотте не хватает железа и ей нужно есть печенку. Врала зеленщику — дескать, у Шарлотты выпадают волосы, но один апельсин в неделю ей поможет. Она сказала мадам Ганьон, что месье Плюк ждет Шарлотту и меня. Сказала так уверенно, что даже мне показалось, что это правда. Маман обычно не замечала ее вранья, и месье Леблан тоже, и мясник, и зеленщик, и мадам Ганьон. Раньше я никогда не ловила ее на лжи, хотя порой сомневалась. Но я всегда помнила, что она меня любит. Она могла, конечно, мне соврать, но по мелочи. Сказать, например, что я хорошенькая, как персик, перед первым походом к месье Плюку. А это ведь точно неправда. Но сейчас все было по-другому. Тогда она врала мне ради меня же. А теперь ради себя.
— Ты недорабатываешь всю неделю.
Она вздрагивает, понимая, что я разгадала ее уловки. Складывает руки, как для молитвы, как будто просит ее выслушать. И говорит, что пошла в Мазас в понедельник, потому что только что узнала новость об Эмиле, во вторник — потому что на свидание надо записываться, в среду и четверг, чтобы узнать, на какое время ее записали, и только в пятницу ей сказали, что она сможет увидеться с Эмилем Абади в субботу.
— Мою недельную плату отдали мяснику, которому ты не заплатила.
 
— Это все охранники в Мазасе. Их надо было подмазать.
Я подхожу ближе, выпятив грудь и напрягая все мышцы. Говорю уже громче:
— Мне нечем заплатить мадам Теодор. До экзамена шесть недель.
— Это же всего один урок, Мари.
— Ты крадешь у меня деньги ради убийцы.
Она опускает руки и смотрит на меня так вызывающе, что я сразу понимаю то, что она хотела скрыть. Отдав деньги мясника охранникам в тюрьме, она выбрала Эмиля Абади, а не меня и Шарлотту. Я хватаю ее за плечи и трясу изо всех сил.
Она спотыкается, и я толкаю ее. Она толкает меня в ответ. Я падаю на пол, она наваливается сверху и орет прямо в лицо:
— Он не убийца! Я знаю!
Она упирается коленями мне в плечи, прижимая к полу.
— Не смей называть его убийцей!
Она замахивается.
— Убийца! — кричу я.
Она бьет меня по лицу. Ее рука взлетает второй раз, но Шарлотта хватает ее за локоть.
— Он пойдет на гильотину!
Антуанетта вырывает руку. Шарлотта падает на колени и прикрывает меня собой.
Все замолкают, и тогда Шарлотта начинает рыдать. Спина у нее трясется.
Антуанетта отпускает меня и говорит уже спокойнее:
— Эмиль ни в чем не виноват.
Я обнимаю Шарлотту, глажу ее по плечу, отрываю от себя. Неужели она встала между мной и Антуанеттой? Никогда раньше мы не кричали друг на друга, не толкались и уж тем более не дрались. Никогда раньше она не врала мне. Я приподнимаюсь на локте. Мне страшно и одиноко. Значит ли это, что Антуанетта бросила нас с Шарлоттой? Что с ней не так, почему она выбрала такого парня? Кажется, мне даже становится ее немного жаль. Как бы тяжела ни была моя неделя, ей пришлось еще тяжелее. Я прижимаю дрожащую Шарлотту к груди и смотрю, как Антуанетта вытирает слезы и решительно открывает дверь.
  
Антуанетта
 
Охранник, от которого несет вареным луком, переваливается где-то впереди. Мы идем мимо распахнутых тяжелых дверей. За каждой из них — тесная клетушка, в которой едва можно раскинуть руки. Оштукатуренные стены, в дальнем конце — стальная решетка, посередине стоит единственный стул.
— Это для посетителей? — спрашиваю я.
Его высочество соизволяет немного замедлить ход и изобразить кивок.
— Тогда не понимаю, почему мне пришлось ждать.
На каждую клетушку, в которой кто-то сидит на стуле, приходится дюжина пустых. Таких же пустых, как моя неделя.
Охранник останавливается, пыхтит, тычет в дверь дулом винтовки. Я захожу и слышу, как за мной закрывается дверь. В сиденье плетеного стула зияет дыра. Когда я плюхаюсь на него, не заботясь о манерах, дыра становится еще больше. Я смотрю на стальную решетку и вижу коридор, а напротив такие же клетушки. Вероятно, Эмиля приведут и посадят в ту, что прямо напротив меня. Мимо проходит еще один охранник. Сначала его шаги затихают, он удаляется, а потом снова становятся громче, когда он подходит с другой стороны. Еще три раза я слышу его приближение. Я жду. Мне кажется, что сейчас мой завтрак — жареная картошка, которую я стащила с уличного лотка, — попросится наружу.
Я вспоминаю, как Мари кричала на меня, как толкнула, как назвала Эмиля убийцей и я ударила ее. Вспоминаю сгорбленную спину Шарлотты с выступающими ребрами, похожую на свернувшуюся мокрицу, которую ничего не стоит раздавить. Но Шарлотта скоро забудет этот случай. А Мари сама бы поколотила меня куда сильнее, чем я ее, если бы только могла.
Картошка продолжает ворочаться в желудке. Я соврала Мари, и нельзя сказать, что это была ложь во спасение. Мари это поняла. Я объяснила, что очень сложно записаться на свидание, но было уже поздно. Я уже соврала. Я сказала, что не пойду в Мазас. Я всего лишь хотела избежать лишних разговоров и ссор, не видеть дрожащих губ Мари и слез на ее глазах. Хотела уцепиться за крошечную надежду, которая наконец мелькнула передо мной сегодня утром. Но Мари заорала и толкнула меня. Не нужно было толкать ее в ответ. И бить тоже. Я напугала девочек, а им и так есть чего бояться в этой жизни.