Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

Когда они возвращались в свой вагон, их догнал Карпунин: 
— Вы не сердитесь на нее. У Александры Яковлевны погиб сын, ваш ровесник, Сережа. 
Белов молча кивнул, так ничего и не ответив. Тогда он не смог найти нужных слов. Только в купе, оставшись один — Лепилов ушел на дежурство, Сергей вспомнил, нашел те слова, которые просто обязан был сказать подполковнику. Да, погибло много его ровесников, и наверняка и сейчас они падают, сраженные свинцом на дорогах Чехословакии, Польши, Восточной Пруссии. Но придет время, и люди воздадут каждому. Потому что война — это общее горе, которое вынес на плечах каждый живущий сегодня, независимо от того, что он делал в этой войне. Главное заключается в другом. Через много лет на вопрос: «А что ты сделал для Победы?» — он будет иметь право ответить: «Я сделал все, что в моих силах, я чист перед Родиной». 
И вдруг ему захотелось спать. Молодость брала свое. Он снял сапоги, сунул под подушку кобуру и уснул. Проснулся Сергей от напряженной тишины. Поезд стоял. Он выглянул в окно и увидел засыпанный снегом маленький домик, поленницу дров, прижавшуюся к стене, крышу, занесенную снегом, нависшую над ним тяжелой шапкой. Сразу за полустанком начинался лес. Он уходил далеко к горизонту, и высокие ели макушками упирались в садящееся там солнце. Ощутимая на ощупь тишина висела над миром. Она была плотной и бесконечной, как лес, снег и красноватый диск солнца. Она была как сама жизнь. 
И ему смертельно захотелось вдруг выскочить из вагона и постоять среди этого покоя. Сергей натянул сапоги и, на ходу застегивая портупею, побежал к дверям вагона. На тормозной площадке стоял пожилой усатый солдат в измазанном углем когда-то зеленом ватнике. 
— Вы куда, товарищ старший лейтенант милицейской службы? 
Так к нему еще никто и никогда не обращался. 
— Подышу немного. 
— Это вы правильно придумали. Воздух здесь лучше любого лекарства на ноги ставит. Целебный. Расея, одним словом. 
Сергей спрыгнул с площадки. В морозном воздухе плыл запах дыма и хвои. Он вдохнул его полной грудью, и вдруг ему мучительно захотелось жить в этом домике, гулять в этом лесу и забыть обо всем — о войне и службе. 
— Товарищ старший лейтенант! — окликнул его звонкий девичий голос. 
На площадке стояла темноволосая девушка, затянутая в белый халат. 
— Вы меня? — весело спросил Сергей. 
— Именно вас. Немедленно возвращайтесь в вагон. Вам нельзя. 
— Почему? — удивился Белов. 
— Мне доктор, Татьяна Всеволодовна, сказала, что у вас слабые легкие. Поэтому немедленно в вагон! 
— Есть! — Сергей шутливо приложил руку к голове. 
Он легко, подтянувшись за поручни, прыгнул на площадку. Словно ожидая этого, поезд сразу тронулся. 
— Вам нужно выпить горячего чая, — строго сказала девушка, — причем немедленно. Пойдемте со мной. 
Она повела Белова в соседний вагон. 
— Сюда, — девушка открыла дверь. — У нас есть термос, в нем всегда горячий чай. 
Она сняла белый халат. И только сейчас Сергей рассмотрел ее как следует. Спроси его, какая она, он бы не ответил. Просто красивая, и все. Во всяком случае, он лучше ее никого в жизни не встречал. 
— Как вас зовут? 
— Марина. 
— А меня Сергей. 
— Я знаю. 
— Откуда? — удивился он. 
— Вам же наша начальница объяснила, что этот поезд — женский монастырь на колесах. Мы, как всякие женщины, любопытны. Поэтому атаковали замполита и все у него узнали. Вот так. 
— Вы врач? — Сергей покосился на ее погоны с одной звездочкой. 
— Нет, я военфельдшер. 
— Вы москвичка? 
— Почему вы так решили? 
— Понимаете, за последнее время мне приходилось сталкиваться с самыми разными людьми. Мой начальник, когда я пришел работать в розыск, прочитал мне целую лекцию о специфических особенностях, говоре и акцентах самых разных людей. 
— И вы можете отличить по выговору любого человека? — с недоверием спросила Марина. 
— Конечно, нет. Но вот ленинградцев и москвичей... 
— Ну, на этот раз вы не угадали, я ленинградка. Что же вы чай не пьете?.. 
 
Сергей взял стакан, отхлебнул, искоса глядя на Марину. Чуть вздернутый нос, большие светлые глаза, вот какие только, он так и не разобрал, коротко стриженные каштановые волосы. Гимнастерка плотно облегала ее высокую грудь. Военная форма не портила, а, наоборот, подчеркивала стройность ее фигуры. 
— Как чай? 
— Прекрасный. 
Он говорил это вполне искренне. Никогда в жизни он не пил такого вкусного чая. Никогда еще ему не было так хорошо, как сейчас. Только вот начать разговор он никак не мог. Хотел, а не мог. 
— Я слышала, вы до войны учились в университете? — Марина взяла стакан с чаем, села напротив. 
Сергей поднял глаза и вдруг увидел, что она пристально рассматривает его. От смущения он сделал слишком большой глоток и закашлялся, обжигаясь. 
— На юрфаке, — сказал он каким-то хриплым, чужим голосом. 
— Я тоже училась. 
— В медицинском? 
— Нет, в Ленинградском университете, на филологическом. 
— Правда? — Сергей поставил стакан с чаем, он почему-то очень обрадовался тому, что Марина студентка-филолог. Она как-то сразу стала для него понятнее. Точно такой же, как девочки с его курса и других факультетов МГУ. 
— Это же очень здорово. 
Марина засмеялась и опять внимательно поглядела на Белова. 
— Я хотела изучать русскую литературу двадцатого века, даже автореферат писала о «Хождении по мукам» Алексея Толстого. В Ленинграде жили почти все писатели, именами которых мы гордимся. Моя мама работала в литературном архиве, а папа на радио... 
— Они живы? 
— Нет. Отец погиб в сорок первом под Лугой. Мама умерла за три дня до прорыва блокады. У нее было много друзей... Почти все ленинградские писатели. Они очень любили маму. Она дружила с Анной Андреевной Ахматовой. Вы любите ее стихи? 
Сергей задумался на минуту. 
 
 
— Годовщину последнюю празднуй 
 
Ты пойми, что сегодня точь-в-точь 
 
Нашей первой зимы той алмазной 
 
Повторяется снежная ночь 
 
Пар валит из-под царских конюшен, 
 
Погружается Мойка во тьму. 
 
Свет луны, как нарочно, притушен. 
 
И куда мы идем — не пойму... 
 
 
Он читал стихи вполголоса. И вдруг сам увидел заснеженный Ленинград, и Мойку, и конюшни эти царские... 
— Как здорово, Сережа! Вы любите поэзию? 
— Очень. 
— Странно. Война, санитарный поезд, старший лейтенант милиции и стихи Анны Андреевны... Странно... Сон какой-то. Помните, у Алексея Толстого? Москва. Осень. Желтые листья. Катя и Даша сидят на бульваре... 
— Идет Бессонов, — перебил ее Сережа, — он в форме санитара, и Даша вспоминает его стихи:
 
 
О моя любовь незавершенная, 
 
В сердце холодеющая нежность... 
 
 
Эти? 
— Да, вы и их знаете? 
— Я вообще люблю Ахматову. 
— Вот и ошиблись. Это не Ахматова, — печально улыбнулась Марина. — Давным-давно, еще в той жизни, я писала свой реферат и об этих стихах сказала, что поэт неизвестен. У нас спецкурс по Пушкину читал профессор Шамбинаго. Он-то и принес мне это стихотворение полностью. Его написала Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая, жена Алексея Николаевича. Она вообще все стихи писала для его вещей. Помните, в «Декабристах» цыганка Стеша поет «Дороги все разъезжены, все выпито вино...» или «Когда поток с вершины гор, шумя, свергается в долины...»? 
 
— Это все она? — удивился Сергей. 
— Да, все она. Наталья Васильевна очень ранимый, талантливый человек, всю свою жизнь посвятившая мужу. О своем же творчестве она забыла. А жаль. Вот послушайте: 
 
 
Сыплет звезды август холодеющий, 
 
Небеса студены, ночи сини, 
 
Лунный пламень тлеющий, негреющий 
 
Проплывает облаком в пустыне. 
 
О моя любовь незавершенная, 
 
В сердце холодеющая нежность! 
 
Для кого душа моя зажженная 
 
Падает звездою в безнадежность?