Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)
— Нет.
— Это точно, не знаешь. Пока. Здесь, Иван, все про тебя написано.
— Это кто же постарался?
— Гринблат.
— Из наркомата, что ли?
— Нет, Данилов, похуже.
— Оттуда? — Иван Александрович неопределенно махнул в сторону окна.
— Нет, там у тебя дружки нежные. Там за тебя генерал Королев стеной.
— Ну, тогда буду тонуть в пучине неизвестности.
— Как хочешь. — Начальник открыл папку. — Гринблат — профессор, светило в некотором роде. Он консультировал тебя во время медкомиссии.
И тут Данилов вспомнил здорового старика в золотых очках, к которому он попал на медкомиссии. У него был медальный профиль и кирасирские усы. Старик беспрестанно курил толстые папиросы и громогласно командовал врачами.
— Курите? — спросил он Данилова.
— Курю.
— Вредно. Надо бросить, если хотите дожить до глубокой старости.
— Так у нас вообще работа вредная. — Данилов покосился на пепельницу, полную окурков.
— Мне можно. — Профессор улыбнулся. — Какой же интерес запрещать другим, если во всем отказывать себе?
Данилову старик явно нравился. Он был весел и совсем непохож на врача.
— Ладно, — профессор протянул ему портсигар, — закурите, но помните, что с сердцем у вас неважно.
— Это как же понимать? Плохо или совсем плохо?
— Если бы было плохо, я бы вас отправил в госпиталь. Неважно. — Старик, прищурившись, посмотрел на Данилова. — Давно беспокоит?
— С сорок второго.
— Лечились?
— Нет.
— Плохо. Это совсем плохо. Я выпишу вам лекарства, расскажу, как их надо принимать. Только помните, раз начали лечиться, лечитесь. Вам, — профессор заглянул в историю болезни, — сорок пять лет. С вашим сердцем еще можно жить и жить, только его поддерживать надо. Ясно?
— Ясно, — грустно ответил Данилов, старательно пытаясь вспомнить мудреное название болезни.
Когда он подходил к двери, старик крикнул ему в спину:
— Отдых, слышите, подполковник, отдых!
— ...Так вот, Данилов, — начальник полистал бумажки, — я в этом ничего не понимаю, но Гринблат настаивает на твоем отпуске. Я докладывал руководству, оно отнеслось с пониманием.
— То есть как это? — удивился Иван Александрович.
— А очень просто. Разрешено тебе отдохнуть аж целых десять дней. То-то. Видишь, какой ты у нас незаменимый, берегут твое здоровье. Сдавай дела и — марш домой.
— А как же?..
— А вот так же, мне генерал приказал: будет сопротивляться — домой под конвоем. Кому передашь отдел?
— Муравьеву. Зама вы же у меня забрали.
— Игоря выдвинем чуть позже, мы документы в кадры уже заслали.
— Хорошо, — Иван Александрович встал, — это дело. Парень расти должен, ему майора получать скоро.
— Странно у нас с тобой получается. — Начальник прикрутил фитиль лампы. — Как хороший оперативник, так его на руководство. Пошли бумажки, сводки, и кончается сыщик...
— Это вы обо мне?
— О себе.
— А-а.
— Что акаешь? Я ведь дело говорю.
— Не мы эти порядки устанавливали.
— Это точно. Так ты дела передай сегодня же и — домой. А я прикажу, чтобы тебя никто не беспокоил. Лежи читай, в кино ходи, в театр. Когда последний раз в кино был?
— В сорок третьем.
— А я до войны. Но тем не менее ты сходи в кино, отвлекись.
— Схожу, — неуверенно ответил Данилов.
— Бодрости не слышу в голосе, Иван. Радости нет.
— Отвыкли мы от отпусков. Вы говорите — десять дней, а что я делать буду, не знаю.
— Разберешься. Ну, счастливо, жене кланяйся, будет у меня свободная минута — заскочу. Есть дома-то? — Начальник многозначительно щелкнул пальцами.
— Найду.
— Вот и хорошо. Отдыхай, Данилов.
В комнате стало темно, но он не зажигал света. На это надо было потратить массу усилий: встать с кресла, дойти до окна, опустить светомаскировку, потом вернуться назад и зажечь лампу. Двигаться не хотелось. Хотелось сидеть, смотреть в окно, ставшее почти черным. В квартире поселилась непривычная тишина, только на кухне звонко падали в раковину капли из крана.
Ему было хорошо сидеть вот так, бездумно, расслабившись. Старое кресло, мягкое и просиженное, названное почему-то «вольтеровским», удобно приняло его в свое уютное лоно и, казалось, несло куда-то сквозь полумрак и квартирную тишину.
Нет. Вставать положительно не хотелось. Нечасто за последние годы он мог так вот отдохнуть. С утра после завтрака сесть в кресло, взять пухлый том Алексея Толстого и читать не переставая, не останавливаясь. Найдя особо удачную фразу, Данилов опускал книгу и повторял ее несколько раз, словно пробуя на вкус. И немедленно слова приобретали какой-то особый, дотоле непонятный смысл, звучали совершенно по-новому.
Он так и просидел до темноты, а когда читать стало невозможно, опустил книгу на колени, унесясь в далекий семнадцатый век.
Телефонный звонок был неожидан и резок. И пока Данилов шел к телефону, он подумал, что это первый звонок за весь день.
— Слушаю.
— Витя?
— Нет, скорее я Ваня.
— А Витю можно? — Женский голос был до предела игрив.
— Вот Вити-то у нас и нет.
Ти-ти-ти, — запела трубка.
Вот теперь надо закурить. Данилов нащупал пачку папирос, чиркнул спичкой и с удовольствием затянулся. Телефонный звонок словно разбудил его, вернул в привычный мир, разрушил связь времен, так прочно приковавшую его к царствованию Петра. Что и говорить, этот первый за многие годы отпуск он проводит очень хорошо.
Данилов затянулся, но почему-то не почувствовал вкуса папиросы.
«Я же курю в темноте, а когда не видишь дыма, не чувствуешь вкуса табака».
Он пошел к окну, опустил маскировочную штору, зажег лампу. Что же дальше? Наташа придет часа через два. Есть не хочется. Почитать? Нет. Пока не надо. Так нельзя, слишком много для одного раза. Это как переесть вкусного. Что-то атрофируется. Может быть, погулять пойти? Эта мысль совсем развеселила Данилова, а вместе с тем он вдруг понял, что просто отвык от выходных. Разучился отдыхать, как другие люди.
Вчера вечером они с Наташей ходили в кино. Шел новый фильм «В шесть часов вечера после войны». Картина поразила Данилова своей полной отрешенностью от жизни. И хотя все это называлось музыкальной кинокомедией, Иван Александрович никак не мог понять, почему для этой цели режиссеру понадобилась именно военная тема.
На экране бравые командиры-артиллеристы, артисты Самойлов и Любезнов, затянутые новенькими ремнями снаряжения, командовали батареей сорокапяток. После первого же залпа поле покрылось огромными грибами разрывов. Когда дым на экране рассеялся, то зритель увидел искореженные, разбитые немецкие танки. Да и вообще война для авторов фильма была эдаким веселым пикником, на котором много поют, пляшут и иногда стреляют.
Они с Наташей шли домой по засыпанной снегом Пресне, и у Данилова никак не могло пропасть ощущение, что его обманули.
— Ну что ты такой надутый? Фильм не понравился?
— Не понравился.
— Ох, Ваня, до чего же ты трудный человек! — вздохнула Наташа. — Ты пойми, что это же комедия, гротеск...
— Так вот пусть смеются над чем-нибудь другим. Война — дело жестокое, над ней смеяться нельзя.
— Но ты пойми, главная идея фильма — победа. Свидание влюбленных после войны. Ты подумай о своевременности фильма. Война еще идет, а мы уже говорим о победе.
— Я понимаю, — Данилов усмехнулся, — это все так. Но ведь можно было бы сделать по-другому. Без войны. Пускай герои говорят, пишут о ней, но не показывать сцен боя.
— Ох, Данилов, — вздохнула Наташа, — ты у меня ретроград и консерватор.
Иван Александрович тогда промолчал. Он не смог спорить с ней. Конечно, не ему судить о войне. В основном он видел последствия боев, выезжая на оперативные мероприятия в прифронтовую зону. Правда, ровно месяц он воевал в составе батальона московской милиции зимой сорок первого, под Москвой. Тогда-то он и увидел, что такое сорокапятка. Именно тогда под Волоколамском Иван Александрович сделал для себя горькое открытие, которое потом долго мучило его. За этот холодный и вьюжный месяц он понял, что недостаточно одной храбрости бойцов и командиров — нужна техника. Самоотверженность людей смогла остановить врага, а победить его смогла все-таки техника.