Антология советского детектива-46. Компиляция. Книги 1-14 (СИ)

— Иван Александрович, вот поглядите, — Белов протянул Данилову командирскую книжку убитого. 
Данилов взял ее, раскрыл. 
 
Фамилия: Ивановский. 
 
Имя: Сергей. 
 
Отчество: Дмитриевич. 
 
Воинское звание: старший лейтенант. 
 
Так как же это произошло? Все, начиная с их приезда, кончая перестрелкой в Дарьине? Уж слишком быстро. Просто неестественно быстро. Создавалось впечатление, что кто-то специально следил за ними. Данилову даже не по себе стало. Казалось, что этот «кто-то» сейчас из темноты улицы смотрит в открытое окно. Нет, исключено. Но факт остается фактом. О поездке Ерохина в город узнали и о старухе Видинеевой тоже. Информация была получена быстро. Двое преступников угнали военный мотоцикл, который раззява-связист оставил на улице. Неужели это Кравцов? Но для того чтобы руководить группой, он должен скрываться в городе. А это же нелогично. Не может человек, хорошо известный в районе, скрываться там, где его каждый знает. Нет, не может. Но ведь именно его видели на месте убийства. Погоди, погоди, давай-ка вспомним показания Видинеевой. 
«Я услышала выстрел, очень испугалась и легла на землю, и тут мимо меня пробежал человек, в котором я узнала бывшего работника райисполкома, а потом немецкого бургомистра». 
На вопрос Муравьева, сколько времени прошло между встречей и выстрелом, Видинеева ответила, что минуты две. Не получается, от места засады до опушки быстрым шагом минут пятнадцать. Значит, не Кравцов стрелял в Ерохина. Он был на месте убийства, но стрелял другой. 
У убитого «старшего лейтенанта» обнаружили пистолет ТТ Ивановского и его документы. Кроме того, в кармане у него находился пистолет «манлихер». Видимо, в Ерохина стрелял не он. Значит, есть еще третий. Он скрывается в городе, он и убил Ерохина, и он, безусловно, руководит бандой. Теперь необходимо найти Кравцова. Непонятная с ним история приключилась. Посмотрим, главное теперь — Кравцов. Врач сказал, что «мотоциклист» в очень тяжелом положении, но обещал сделать все, что в его силах. А когда раненый сможет давать показания и будет ли давать их вообще? Нет, надо искать Кравцова. Кстати, его жена живет в городе. Где же ее адрес? Ах, вот он: Первомайская, двадцать шесть. Ребята спят, взять, что ли, кого-нибудь с собой? Не стоит будить, возьму Быкова. 
В сенях послышались шаги. Данилов зажег фонарь. 
— Кто там? 
— Я, товарищ начальник, — вошел Быков, жмурясь в ослепительном луче света. — Вам из Москвы телеграмма. 
 
«НАЧАЛЬНИКУ ОПЕРАТИВНОЙ 
 
ГРУППЫ МУРа. СРОЧНО. ДАНИЛОВУ 
 
С П Е Ц С О О Б Щ Е Н И Е 
 
4 августа сего года работниками отделения Муштакова в районе Тишинского рынка был обнаружен Шустер Владимир Григорьевич, он же Володя Гомельский. Из-за ошибки оперуполномоченного Петрова разыскиваемый ушел из-под наблюдения. По нашим данным, Шустер В. Г. часто появляется на рынке и в прилегающих ему переулках, занимаясь спекуляцией драгоценностями. Предлагаю вести разработку Шустера параллельно с оперативными мероприятиями в райцентре, для сего откомандировать в Москву одного из работников вашей группы. 
 
Начальник МУРа». 
 
  
Данилов и Кравцова
 
— Вы врываетесь ко мне ночью, и меня никто не может защитить. Я осталась за чертой. Всю жизнь я учила детей гражданственности, объясняла им Советскую Конституцию, а теперь я за чертой. Законы общества не распространяются на меня. 
— Я пришел к вам ночью, нарушив правовые нормы. Я вообще не должен был приходить. 
— Так зачем же вы пришли? 
— Для того, чтобы не вызывать вас в райотдел. Для того, чтобы никто не знал о нашем разговоре. 
— Что вам надо? 
— Где ваш муж? 
— Не знаю. 
— Вы лжете. Обманывая меня, вы сами ставите себя за черту. 
— Я не знаю. 
— Вы учите Конституции, но нарушаете ее основное положение, скрываете врага общества. 
— Он не враг. 
— Кравцов служил у немцев бургомистром. Не так ли? 
 
— Он выполнял задание райкома... 
— Я это уже слышал, но почему же об этом никто не знает?! 
— Он спас город от взрыва, он... 
— Это эмоции, а мне нужны факты. 
— Он ранен кулаками, воевал с белофиннами. 
— Прошлое. 
— Вы не имеете права так говорить со мной. 
— Имею. Мне его дала все та же Конституция. 
— Он выполнял задание... 
— Послушайте меня. Вашего мужа перед войной исключили из партии. 
— Он мне сказал, что его восстановил подпольный райком. 
— Факты. 
— У нас во время оккупации был Васильев. 
— Секретарь райкома? 
— Да. 
— Это он сказал? 
— Да. 
— Факты, где факты? 
— Отряд ушел, я не знаю, почему они не сообщили о муже. 
— Кто знал о его связи с отрядом? 
— Начальник НКВД и Васильев. 
— Ваш муж подозревается в убийстве Ерохина. 
— Этого не может быть! 
— Все может быть, особенно сейчас. Почему он прячется? 
— Он боится, вы же сами знаете, чего боятся люди. 
— Я знаю. Но я знаю и другое, честному человеку нечего прятаться: правда всегда найдет дорогу. И помните, что если он большевик, вернее, опять стал им, то ему незачем прятаться. Я ухожу и прошу передать ему, что если он большевик, то он сам найдет меня. Найдет и расскажет об убийстве Ерохина. 
  
Полесов
 
Врач вышел. И они остались втроем: «мотоциклист», весь забинтованный, похожий на белую тряпичную куклу, сестра и он. Окно в палате было раскрыто, и поэтому горела синяя лампочка. В свете ее особенно резко выделялась обмотанная бинтами голова. 
После операции, когда хирург пообещал Данилову, что «мотоциклист» жить будет, Иван Александрович приказал Полесову остаться. Во-первых, для безопасности задержанного, во-вторых, надеясь на то, что в бреду раненый скажет что-то важное для следствия. В палате было тихо, только раненый дышал тяжело, через силу. Казалось, что работает старая, изношенная паровая машина. Степан даже представил ее мысленно: текущие трубки, разработанный сухопарник, разношенные цилиндры. Точно такая стояла у них в техникуме когда-то. На ней практиковалось несколько поколений будущих специалистов по ремонту подвижного состава. 
И вдруг он поймал себя на мысли, что не думает о задержанном как о человеке, и это сравнение с паровой машиной в другой ситуации никогда бы у него не возникло. Он не жалел «мотоциклиста», он думал только об одном: как вытянуть из него показания. И он сам внутренне подивился своей жестокости и равнодушию. И даже постарался представить его среди дорогих и близких ему, Степану, людей. Но так и не смог. Он видел только вскинутый автомат, потную челку, упавшую на лоб, и прищуренные пустые глаза. 
Сама жизнь лишила его всего человеческого. Он сам сделал выбор, став за черту. А за ней для Степана находились только враги. И если до войны он понимал, что многих можно спасти и перевоспитать — ярким примером тому служил Мишка Костров, — то те, кто остался за чертой в самое трудное для страны время, сами вынесли себе приговор. И разговор с ними должен быть коротким. 
Время тянулось бесконечно. Но именно это однообразие успокаивало его, и Полесов постепенно начал думать о вещах приятных. Он вспомнил Клавдию и ее сильные ловкие руки, накрывавшие на стол. Он пытался вспомнить, о чем они говорили за столом, но так и не смог восстановить в памяти весь разговор, но главное он помнил. Они все-таки договорились встретиться. Степан сказал, что позвонит ей утром и уточнит время. Конечно, он может сказать Данилову, что надо еще раз сходить в Глуховку, поговорить с людьми, посмотреть. Но сама ложь претила ему, и он решил просто объяснить Ивану Александровичу все как есть, без уверток и глупой выдумки. Он поймет его, наверняка поймет. 
 
Раненый застонал, сначала тихо, потом громче, заскрежетал зубами. Белый кокон бинтов зашевелился. Степан тронул сестру за руку.