Пятнадцать ножевых (СИ)
— Помню, — почему-то буркнул я и пошел.
Настроение слегка упало. Просто не надо так много думать, как встраиваться в эту жизнь и что случилось с настоящим Пановым. Слона надо есть по кусочку. Вот и буду. Сначала в деканат, завтра — на занятия, потом — на работу. Не спеша. Тогда можно постараться не сойти с ума. Я свою прошлую жизнь просто так не могу забыть. У меня там семья была, работа, интересы, круг общения. И покой мне больше нравился чем это круглосуточное реалити-шоу. Хоть и в молодом теле.
***
В деканате я сдал справку секретарю и собрался уходить. Покрасневшая девушка кокетливо поправила воротник блузки, быстро проверила.
Надо же! Помню, у нас учился один рекордсмен по продолжительности студенческой жизни. Шестнадцать лет вроде институт заканчивал. Академки, повторные курсы, весь набор. Ну и поднаторел парень в обмане деканата капитально. За все пропуски справки сдавал. Ловили его на махинациях много раз — он и в общежитии дежурил, хотя жил дома, и кровь сдавал в Ярославле. Но вот однажды он сдал справочку, что лежал в больнице дней десять. А при проверке выяснилось, что документ из гинекологии. Он ее у своего приятеля украл, который там работал. В деканате сразу на числа и печать посмотрели, а диагноз пропустили.
Я уже выходил из приемной, когда секретарша позвала:
— Панов? Вот хорошо, что я вспомнила. Тебе к декану зайти надо.
— А он у себя? — кивнул я на дверь.
— Минут через десять будет.
— Шоколадку? — я оперся о стол.
— Давай! — девушка мило покраснела.
— А нету!
****
Сел на стул тут же, открыл дипломат. С пустыми руками к начальству не ходят. Хоть пустой листик носить с собой надо, тогда сотрудник кажется занятым. Вот и я побросал сюда документы и блокнот. Интересно, чем я думал, когда брал зачетку? Она мне до зимней сессии не нужна будет. Ну-с, студент, порази знаниями. Ну, первый курс молодчик, со всем рвением. И анатомия, и органика, и даже физика с медстатистикой — всё пять. Повышенную стипендию, значит, получал, целый полтинник. И гистология, на которой все спотыкаются, тоже отлично. А вот итоговая анатомия уже четыре. И понеслось. Всё я не смотрел, только выборочно, этапы большого пути. Самые суровые экзамены. Пропедевтика — четыре. Нормальная физиология — пять. Английский — пять. Биохимия — четыре. Фарма — четыре. Патанатомия — четыре. А вот и первая тройка, по патфизо. И по уху тоже. Ну, и все ленинские науки — на четыре.
Как там в том анекдоте? Чукча приехал домой из Москвы и говорит:
— Чукча в Москве был, чукча умным стал, все знает. Оказывается, Карл, Маркс, Фридрих, Энгельс — не четыре человека, а два, а Слава КПСС — вообще не человек.
— Здравствуйте, — услышал я голос у входа в приемную. Поднял голову, увидел входящего, тут же вскочил. Это же декан лечфака, Бажанов. Помню, как же, суровый дядька. Хотя есть и у него слабинка небольшая. Ходили легенды.
— Здравствуйте, Николай Николаевич, — сказал я. Спокойно и без прогиба, этого он не любит.
— Ко мне? — спросил он, уже открыв свою дверь.
— Это Панов, Николай Николаевич, — напомнила секретарша.
— Через минуту зайдете, — бросил он мне. — Виктория, если с кафедры будут звонить, скажите, я к пяти постараюсь освободиться.
Я открыл дипломат. Что-то там мелькнуло такое, когда я рылся там. Ага, вот она, упаковка жвачки. Риглис, мятные. Я с этой заразой завязал, когда пришлось заменить половину зубов на фарфор, всё боялся, что мосты отклеятся. И здесь начинать не буду.
— Это вам, Вика, — выдал я секретарше дефицитный презент.
— Спасибо, — ответила она, удивившись. Только что хамовато пошутил с шоколадкой, и вдруг такой подарок. Но взяла, быстро сбросив пачечку в приоткрывшийся на мгновение ящик стола.
Декан уже ждал. Его пиджак висел на плечиках, и не в шкафу, а прямо на вешалке. А профессор Бажанов протирал очки какой-то бархоткой.
— Проходите, Панов, — пригласил он, правой рукой потирая переносицу, а левой, с очками, показывая на стул напротив себя.
Я сел. Не на краешек, как стеснительный первокурсник, но и не развалясь, как хамло. Так, чтобы лопатки только касались спинки стула. Вроде и просто, но тренироваться надо. Помолчали несколько секунд. Мне инициативу проявлять и спрашивать «Чо хотел?» смысла нет. Он позвал, его и слово.
— Так что там случилось, Андрей Николаевич? — ничего себе, а ведь в бумажку не заглядывал. Зубр!
— Где? — включил я дурачка. Для начала немного полезно.
— В общежитии. С вами, — терпеливо объяснил декан. Даже бровью не шевельнул. Смотрит вроде доброжелательно.
— В воскресенье, Николай Николаевич, в общежитии случилось небольшое застолье. Ничего такого, начало учебы, — поднял я руки. — Понимаю, что немного не по правилам, но было что было, — ага, кивнул, просто слушает, не собирается рявкнуть и прервать. — Дело молодое, помните, как у Пушкина в эпиграфе к «Онегину» — и жить торопится, и чувствовать спешит.
— Это Вяземского стихи, — перебил меня декан. Сработало. Мужик обожает наше всё до офигения.
— Я знаю, — согласился я. — Но эпиграф к месту.
— Пушкина любите? — осторожно, будто рыбак поклевку ведет, спросил он.
— Люблю. Не специалист, конечно, всего наизусть не прочитаю, но многое помню.
— И какое же любимое? — не очень доверчиво поинтересовался он.
Есть легенда, что вот так спалился студент у него на экзамене. Заявил, что прямо фанат поэта, а на просьбу почитать что-то начал про лукоморье и сбился почти сразу. Смешная история. Но я не из таких. У меня внук в гимназии Пушкина учил. И я с ним, как же без деда.
— «Сеятель», наверное, — чуть помолчав, выдал я.
— Ну, давайте, — чуть удивленно и нетерпеливо, будто предвкушая что-то, скомандовал он.
— Свободы сеятель пустынный... — начал я вполне бодро, и он чуть прикрыл глаза и повторял беззвучно за мной, шевеля губами.
А я декламировал первую строфу и отчетливо понимал, что от второй я помню только первую строчку, «Паситесь, мирные народы!». А закончить чтение такого стихотворения посередине, скомкав его фразой «Ну и так далее» нельзя. К счастью, Николай Николаевич остановил меня почти на финише, на «но потерял я только время».
— Хватит, Панов, спасибо. Потерял время, да... Только не говорите, что оперу любите, а то я заподозрю вас в корыстном умысле.
— Нет, оперу я не очень. Так, по верхам, Верди, Россини, Пуччини. Но «Волшебную флейту» до конца, боюсь, не высижу. Не говоря уж о Вагнере каком-нибудь.
Был у меня печальный опыт. Жена говорила, что я даже подхрапывать начал.
— Да, так что же было в общежитии? — улыбнувшись, вернулся к теме беседы декан.
— А то, что какая-то... нехорошая личность подсыпала мне тарен, у меня на фоне острого отравления возникло помутнение рассудка, и в итоге я попал в больницу.
— Но сейчас все прошло? А то мне из милиции звонят, интересуются.
— Не всё, Николай Николаевич. Теперь мне нужна реабилитация, и довольно длительная.
— То есть в колхоз с младшими курсами не поедете?
— И рад бы, но не смогу, Николай Николаевич, — пожал я плечами.
— Ладно, скажите Виктории, чтобы внесла вас в приказ. Справку?..
— Сдал, — кивнул я вставая.
— Ну идите.
Выходя, я услышал, как он повторил вполголоса: «Но потерял я только время, благие мысли и труды».
Глава 4
Жизнь решила знакомить с окружением студента быстро и интенсивно. Не успел я выйти на улицу, как чуть взвигнув от резковатой остановки, возле меня тормознула белая «шестерка».
— Андрюша, привет, куда ты пропал? — выбираясь с водительского сиденья, закричала какая-то красотка.
Что делать? Улыбаюсь от уха до уха и иду навстречу. Похоже, специальные навыки парковки для навороченных тачек имеют давние традиции. Девушка мало того что чуть не заехала на тротуар, так еще и дверцу оставила открытой. А знакомая у Панова ого-го. Приметная. Блондинка, высокая, стройная, ноги, что называется, от ушей. И короткое белое платье в тон «шестерки» дает возможность всем желающим нижние конечности оценить во всех подробностях. Ну разве что верхние сантиметров десять скрыты от посторонних взглядов. А уж грудь... весьма выдающаяся, кабы не четверочка. Взор приковывает не меньше чем ноги. Я заглянул в вырез, пропал на целый день. Потом вылез, перекурил и еще разок нырнул... Эх, хороша молодость!