1000 не одна ложь

— Аааааааааааа.

И выстрел. Пошел к лестнице, не оборачиваясь, и вслед раздался крик:

— Будь ты проклят, Аднан ибн Кадир. Ты такой же, как и твой отец.

Я усмехнулся уголком рта, и в ту же секунду ненависть отпустила мое сердце из своих тисков.

— Как и ты, Рифат, — сказал тихо я, скорее сам себе, — ты все же совершил настоящий мужской поступок. И я ценю твой выбор, как и Рамиль… которого ты избавил от мучений. Аллах, возможно, подарит тебе рай.





* * *


Набрал Ибрагима и отдал ему распоряжение насчет вечернего совета со всеми членами семьи. Я пришел в ее комнату. Туда, где она провела столько дней и ночей, презренная мною и всеми в этом дворце. Моя девочка. Никогда не думал, что тоска по ней будет настолько разъедающей и невыносимой. Лег навзничь на ее постель, вдыхая запах с простыней и подушек. Не веря сам себе, что их еще не сменили после ее отъезда. По какой-то причине Бахиджа не сделала этого.

Закрыл глаза… а перед ними ее мечты, ее миражи, в которых мы с ней вдвоем держим на руках наших детей, идем куда-то в закат к тем замкам, которые разлетелись в пыль еще там в пустыне. Я открыл ящик прикроватной тумбочки, усмехнулся, увидев в нем мой подарок. Потом заметил сложенные вчетверо листы бумаги. Открыл первый из них и вздрогнул.

Она писала на нем… по-русски. Нет, не мне. Она писала письма своим детям. Она писала их даже нашему сыну, которого считала мертвым.

Я практически никогда не плакал. Я не знал, что такое слезы. Они мне были чужды. Беспородные щенки не плачут и слабости не выказывают, а когда вырастают в огромных диких псов, и вовсе забывают о ней. Но едва прочел первые строчки, ощутил, как что-то застряло у меня в горле и резануло до такой степени, что перед глазами поплыли буквы. На обратной странице был нарисован медвежонок. Я видел похожие рисунки в спальне Джамаля. ОНА рисовала их ему…

Я свернул лист и положил к себе в карман. Поднялся с постели и направился в детские покои.





* * *


Он играл с мечом, который я ему привез. Рубил им невидимых противников. Смешной, маленький и такой же одинокий, каким когда-то был я сам. Сердце сильно сжалось и дернулось от приступа неконтролируемой нежности, которая затопила его горячей лавой. Я приблизился к сыну, и тот, заметив меня, опустил меч. Его темные бровки сошлись на переносице, он весь сжался, нахмурился. Смотрит исподлобья, сжимая свой меч. А у меня все внутри переворачивается… я помню, как его выдирали из ее рук и как он тянул к ней ладошки. Сын смотрел на меня так, словно маленький звереныш. Готовый вцепиться зубами мне в ногу или в руку, если подойду ближе.

— Здравствуй, сын.

Он отвернулся и снова покрутил мечом у меня перед носом… явно угрожая, а я усмехнулся и протянул ему свернутый лист бумаги с медвежонком, нарисованным шариковой ручкой.

— Тебе передали вот это.

От неожиданности он выронил меч, и его глазки округлились, он смотрел на рисунок и едва слышно прошептал:

— Мамти.

— Да, малыш. Мамти. Поедешь со мной к ней?

Поднял голову, прижимая рисунок к груди, и из глаз катятся слезы. Кивает быстро-быстро. И тогда я впервые схватил его в охапку и прижал к себе, чувствуя, как все разрывается внутри, как бешено бьется сердце, как сладко пахнет его головка, как его ручонки обвивают мою шею, и решение уже не просто принято, оно клокочет внутри меня диким нетерпением и предвкушением.





ЭПИЛОГ




Несколько месяцев тщетных поисков работы, несколько месяцев какой-то отчаянной безнадеги и дикого упрямства не брать деньги с карты, которую привез родителям некий Абу, якобы от меня, сразу после моего отъезда. С карты на которой лежали такие суммы, от которых у моей мамы потели ладошки и учащалось сердцебиение.

Но я не позволяла взять ни копейки. Надеялась, что устроюсь в институт, но на мое место уже взяли человека, я обзвонила всех знакомых и приятелей, но работы просто не было, а фриланс, которым мы перебивались эти несколько месяцев особо не кормил. На жизнь более или менее хватало, но уже начинались холода, и Бусе с Аминкой нужны новые вещи, как и моим брату с сестрой. Отцу на очередную реабилитацию надо ложиться.

Он так и не разговаривал со мной. После моего второго отъезда сказал матери, что я для него умерла. Что ж… я ведь действительно умерла, и тот человек, который вернулся из пустыни, и в самом деле была уже не я, а кто-то совершенно другой.

— Расскажи мне… расскажи, милая, что там случилось? Рифат бросил тебя?

А что я могла ей рассказать? Вся моя жизнь походила, скорее, на дикий кошмар и погружать в него маму мне не хотелось. Причинять еще больше боли, чем она вытерпела в нашей разлуке.

— Все будет хорошо, — шептала она мне и гладила руками по голове, успокаивая и утешая.

И нет ничего нежнее и ласковей материнских рук, нет ничего мягче и в то же время сильнее их. Я сжимала ее запястья и думала о Джамале… о том, что никто теперь не возьмет его на руки, не погладит по кудрявой голове, не будет петь ему колыбельные. Об Аднане я себе думать запрещала. Насколько вообще можно себе что-то запретить. Иногда мне удавалось не думать о нем несколько часов, и это было победой, некоей отвоеванной передышкой у самой себя. И тоска не становилась меньше, не притуплялась. Как часто в моей голове звучали его последние слова.

"Девочка-зимааа, моя маленькая. Холодная деееееевочка, разве, когда любишь, можно отказаться?"


Я отказалась не только ради себя… я отказалась ради Амины и Буси. Отказалась, потому что не хочу им жизни в этом золотом болоте, в этой стране. Я хочу им свободы и счастья даже ценой собственной боли. Я к ней привыкла. Она теперь имела совсем другие оттенки и сводила с ума похлеще той… когда я считала его мертвым. Эта боль звенела упреком в каждом дне и в каждой секунде моего существования. Боль от того, что решение приняла я… я отказалась от него.

"— Ты разве еще не поняла, что я только твой.

— А я хочу тебя рядом. Женой тебя своей хочу, матерью моих детей. Джамаля и нашей дочери.

— А я не вижу тебя не рядом с собой. Не вижу тебя даже на полметра дальше моей вытянутой руки, не вижу себя без тебя. Понимаешь?

— Я научусь любить тебя так, как этого хочешь ты, научи меня, я готов учиться всему, чтобы стать для тебя таким, как ты мечтала".

И в эти секунды мне хотелось с диким воем выбежать на улицу и нестись к нему босиком, раздетой. Туда в пустыню, в пески, в кровь и в боль только бы снова увидеть его лицо, ощутить его губы на своих губах, почувствовать запах. Но все это лишь в моих миражах. Мы с ним слишком разные и… и совершенно чужие теперь. Дни тянулись монотонно долго, невыносимо и невозможно долго. Какие-то несколько месяцев, в течение которых я ничего не слышала об Аднане… Точка была мною поставлена, а он поставил рядом свою такую же жирную и черную. Конечно… я не могла и думать, что он бы принял иное решение. Такое бывает только в сказках или фильмах с красивой историей любви и обязательным хэппи эндом. У нас его быть не могло изначально.

Но по ночам… по ночам он снова и снова вдирался в мои воспоминания, отнимая сон, заставляя кусать подушку и не рыдать так, чтоб слышала мама, отец и Амина.

Ведь какая-то часть меня ждала, что он не отпустит, ждала, что вернет назад. Когда садилась на самолет, выглядывала и не верила, что, правда, отпустил. Жаждала улететь и так же жаждала быть оставленной рядом. Да, противоречиво и глупо, да, так по-женски. Но я женщина, и несмотря ни на что я безумно ЕГО люблю.

Потом я ждала первые дни после приезда домой… Ждала, что позвонит, напишет, приедет увидеть свою дочь… Он ведь теперь знает, что она у него есть. Но, нет. Он слишком горд. Кто мы для него? Шармута и ее незаконнорожденная дочь?

Он наверняка найдет себе другую игрушку. Это ведь Аднан ибн Кадир. Женщины сходят с ума, едва взглянув на него.

Ночью она возвращалась, проклятая тоска… наваливалась вместе со слабостью и дикой усталостью. Я безумно тяжело переносила смену климата. С жары вернулась в наступающие холода и меня постоянно знобило. То в жар бросало. То накатывали приступы тошноты и головокружения. Особенно по вечерам, после долгих скитаний по городу в поисках работы.

Я смотрела в окно на то, как начинают желтеть листья, как умирает лето вместе со мной, и капли дождя похожи на слезы, они катятся по стеклу и у меня по щекам. И кажется плывут перед глазами… Ухватилась за подоконник и прислонилась к нему пылающим лбом.

— Что такое, дочка? Опять плохо?

— Голова закружилась. Никак не привыкну к климату.

— Анализы сдай после поездки своей. Может, гадость оттуда какую-то привезла.

— Я вчера была у врача и все сдала, мам. Завтра получу результаты. Все хорошо. Я уверена. Просто усталость и безнадега эта.

— Ну да. Усталость и безнадега, а вид у тебя такой, будто из тебя всю кровь выкачали. Бледная, как смерть. Хоть бы матери рассказала, почему убиваешься так?

— Со мной все хорошо, мамочка. И будет еще лучше. Я к Бусе пойду. Она сегодня плохо спит и вертится.





* * *


Я вышла из здания офиса и в отчаянии стиснула кулаки. Мне в очередной раз отказали. Сейчас не нужны ни преподаватели, ни переводчики. От разочарования я почувствовала, как слезы потекли по щекам. Ну почему? Почему мне так не везет особенно сейчас? Особенно, когда я узнала и… все так против.

— Ты с ума сошла? — зазвучал в голове голос матери. — Скажи мне, ты ненормальная? Мы из-за тебя и так еле концы с концами сводим. Делай аборт. Успеешь еще. Срок не большой. Еще одну безотцовщину плодить. Люди и так косо смотрят. Отец… отец выгонит тебя.

— Я… я найду работу, я устроюсь обязательно. На третьего ребенка выплаты будут, плюс декретные. Мам… мы справимся.

— Я знала, что это не смена климата. Знала. Чувствовала.

— Мамаааа, пожалуйста. Нельзя так. Это же ребенок, он ни в чем не виноват… Мам.

— Не знаю… это ужасно. Мне так стыдно за тебя. Так стыдно. Что соседи скажут и люди? Что ж это за позор на нашу голову и за что?

— Я найду квартиру и съеду.

— Съедет она. Куда? С двумя детьми. Ладно… потом поговорим. Я сейчас даже думать об этом не могу.

С очередным отказом домой ехать не хотелось, я села на лавку и закрыла лицо руками. Устала. Смертельно устала от всего. Ну как же так? Неужели я не смогу прожить без его денег? Неужели придется взять их с той проклятой карточки?

Но от ребенка я не избавлюсь. У меня рука не поднимется… я не смогу. Это же мой ребенок. Может, это мой сыночек вернулся ко мне.

Зазвонил мой сотовый, и я долго искала его в сумочке. Нашла, но звонить прекратили, и я в отчаянии побила сотовый о колено. Наверное, звонят насчет работы, и я не ответила. Но звонок раздался снова. Я тут же нажала на кнопку вызова.

— Да.

— Анастасия Александровна?

— Да. Да, это я.

— Здравствуйте, меня зовут Лейла, и я звоню насчет работы. Вам удобно говорить?

— Да, удобно. Конечно. Что за работа?