Живые и взрослые

Засунув руки в карманы куртки, Гоша крадется вдоль покосившегося дощатого забора. Именно так крался, выслеживая врага, Яшка, герой «Неуловимого». Гоша старается сделать специальное выражение лица, как у брата Ильи, – мужественное и вместе с тем хитроватое. Эх, жалко никто его не видит!

Поверху забора – заржавленная колючая проволка. Доски кое-где еле держатся – если ДэДэ обернется, можно попытаться быстро шмыгнуть во двор… ну, или что там, за забором? Какой-нибудь институт?

Гоша заглядывает в щель: поросший репейником и борщевиком пустырь, в глубине – старый заколоченный дом.

В городе много старых домов, построенных еще до Мая, до Проведения Границ, особенно в центре – в неправильном многоугольнике, ограниченном рекой с юга, а с трех других сторон – скверами для прогулок. В некоторых домах сейчас располагаются разные учреждения – институты, министерства, комиссии, но большинство жилые. Есть среди них и четырех-пятиэтажные, многоквартирные, правда, в одной такой квартире ютятся несколько семей, плита не электрическая, а газовая, и даже горячей воды нет: приходится греть специальными колонками. То ли дело новые, кирпичные дома – девять, двенадцать этажей. В таких обычно живут успешные, знаменитые люди, в крайнем случае – высокие начальники.

Гоша сворачивает за угол – и успевает увидеть, как ДэДэ скрывается в подъезде. Вот, значит, где он живет.

Было бы здорово оборудовать за забором наблюдательный пункт, думает Гоша. А что? Доску оторвать – и готово! Тоже сложность! Пятнашки вон все время свой забор дырявят – чем он, Гоша, хуже?

Тем более что и дом этот, и пустырь кажутся совсем необитаемыми – значит, и не заметит никто.

Итак, Гоша, засунув руки в карманы, идет вдоль забора, делая вид, что просто смотрит по сторонам. Одна из досок, замечает он, чуть отстает – он подходит и пытается незаметно оторвать ее. Сначала ничего не выходит, но потом доска наконец поддается и со звуком «кряк» падает на землю, открывая узкий лаз в заросший двор.

Оглядев улицу, Гоша пролезает сквозь щель.



Гоша всегда гордился своим городом, его широкими проспектами, зелеными бульварами, красивыми домами новостроек, Дворцом Звездочек и серебряными звездами на пяти высоких башнях. Маленьким он часто думал: вот же мне повезло жить именно в наше время, через шестьдесят без малого лет после Проведения Границ, через тридцать лет после Победы. Он пытался представить себе жизнь, какой она была раньше, когда всем богатством владели мертвые, а живые были у них рабами, пытался вообразить свою жизнь в том, старом городе, какой он видел только в кино, – и каждый раз у него ничего не получалось. Потому что невозможно было представить себе родной город без высотных домов, гудящих машин, разноцветных светофоров…

И вот сейчас в пустынном дворе Гоше кажется, будто он провалился в дыру во времени: заросли борщевика, чахлые кусты, пожухшая осенняя трава – и молчаливый, мрачный дом с заколоченными окнами.

Гоша думает: наверное, за шестьдесят лет здесь ничего не изменилось. Все те же кусты, та же трава, тот же дом. Это место огородили забором, натянули колючую проволку – и время застыло здесь, перестало двигаться.

Словно в Заграничье.

Мертвый дом, думает Гоша.

Почему-то он сразу понимает: это мертвый дом, дом, где должны водиться привидения.

Выходит, не всегда мертвое – красивое и модное.

Ручеек пота стекает по спине. Дом смотрит на Гошу сквозь заколоченные окна, словно через прикрытые веки.

Почему-то Гоша вспоминает, как прощался утром с мамой, и какая-то неясная тревога поднимается у него в груди. Он разворачивается к щели забора… Как он мог забыть, это же наблюдательный пункт!

Отличное место: дверь ДэДэ видна как на ладони.

Осталось понять, как долго Гоша собирается тут сидеть. И что, собственно, собрался увидеть.

В этот момент он слышит голоса.

– А мне дядя рассказывал еще один мертвый фильм, про убийцу… он заманивал к себе в дом девушек и убивал их. А все спихивал на свою мертвую мать.

Ломающийся мальчишечий голос. Ему отвечает другой, взрослее, басовитей:

– А сам убийца – мертвый?

– Нет, конечно, – отвечает первый мальчишка, – это же мертвый фильм. В мертвых фильмах всегда убийцы – живые, а мертвые хорошие.

– То есть мама была хорошая?

– Ну да, наверное. Он ее в подвале держал, а потом она выбралась и набросилась на него…

– А твой дядя может этот фильм достать?

Это – третий голос. Девчоночий, девичий. Гоша уже где-то слышал его – он плотнее прижимается к щели и скашивает глаза, чтобы разглядеть собеседников.

– Нет, – говорит мальчишка, – он сам его у кого-то дома смотрел… ну, ты же знаешь, как это бывает? Кто-то достал кассету, все ночью собрались, смотрели… Детей туда не берут.

– Боятся, что мы проболтаемся, – с презрением говорит тот, что постарше.

– Мы-то никогда не проболтаемся, – говорит девушка, – мы же – смертники, мы умеем держать слово.

Смертники! Ну конечно, они-то точно должны любить мертвое кино.

Тут уж Гоша узнал голос – конечно же, это Лёля, девочка из Дворца Звездочек.

Гоше становится как-то не по себе. Нет, не то чтобы он напуган – он, конечно, не из пугливых, еще не хватало!

Но все-таки… про смертников разное говорят. Смертники – это не пятнашки. Взрослые, решительные. А вдруг они пойдут сюда, во двор, увидят его, догадаются, что он подслушивал? Кому это понравится?

Заброшенный дом, пустырь. Кругом – никого.


Бежать некуда.

Гоша, стараясь не шуметь, оглядывается на дом. Может, спрятаться там? На секунду Гоша представляет: вот он пересекает двор, отдирает доски, пролезает в окно. Полумрак, запах старого мертвого дерева…

Гоше кажется, дом подмигивает ему: ну, давай же, чего ждешь?

Он, конечно, не из пугливых – но почему-то стоит, не в силах пошевелиться. Стоит, вновь прижавшись к забору: за его спиной – пустой двор, заколоченный дом, перед лицом – шершавые доски, узкая щелка.

Гоша видит: трое смертников пересекают улицу. Черные кожаные куртки, высокие ботинки. В желтоватом свете фонарей поблескивают зигзагообразные молнии и расколотые серебряные сердца.

Двое мальчишек и Лёля. Тот, кто повыше, обнимает Лёлю за плечи – и Гоше почему-то неприятно на это смотреть, хотя он и рад, что смертники уходят.

Они не спеша идут по тротуару – и расступаются, давая дорогу молодой девушке в красной куртке. Открыв дверь, она входит в дом – в тот самый подъезд, где полчаса назад скрылся ДэДэ.

Стройная такая девушка. В красной мертвой куртке и мертвых сапогах до колена. Лицо наполовину закрыто шарфом, но Гоша сразу узнает ее.

Зинаида Сергеевна, Зиночка.

– Ух ты! – говорит он тихо.





[Интермедия]



У самого моря


На картинке – мальчик лет тринадцати, с мужественным и смышленым лицом. В руке у него – шестизарядный «смит», глаза смело и открыто смотрят прямо на зрителя. Чуть по диагонали вверху размашисто выведено: «Неуловимый» – словно впопыхах кто-то обмакнул кисть в краску и подписал. Эх, жалко, открытки только черно-белые остались!

Илья пишет на обороте:

«Дорогой Георгий! Привет тебе с берегов Черного моря. Рад был твоему письму, все не было времени ответить. Последние два месяца занят на съемках фильма «Сын подпольщика». Это будет настоящий отпад! В главных ролях – я и Гуля Орлова. Ты наверняка видел ее в «Третьем выстреле», она там играла дочь комдива Кротова».

Да, Гуля Орлова… Как все-таки хороша она была во время вчерашнего эпизода: белое платье с воланами, невысокие каблуки, зонтик от солнца. Светлые волосы перехвачены лентой, чуть вздернутый носик, едва заметные веснушки, бледная, почти прозрачная, кожа.

Настоящая мертвая девочка. На самом деле Гуля играет живую девочку, подпольщицу, которая за несколько лет до Проведения Границ должна втереться в доверие к полиции мертвых, чтобы спасти друзей, ждущих казни в тюрьме. Илья служит связным между ней и другими подпольщиками, изображая чистильщика ботинок. По фильму они – близкие друзья, но в жизни Гуля воротит нос.

Подумаешь, кинозвезда! В «Третьем выстреле» у нее даже не главная роль – то ли дело его Яшка из «Неуловимого»! Достаточно выйти на набережную – мальчишки начинают кричать: Эй, пацан, покажи класс! А дочь комдива – да кто ее помнит!..

Вот Машка Дементьева такой задавакой не была. Они с Ильей даже целовались, когда все отмечали окончание съемок и детям тоже дали выпить вина. Сам Артур Макаров сказал тогда:

– Такую роль сыграл – значит, взрослый совсем! Как у вас на юге говорят: немного вина – никогда не врэдна!

Целоваться Илье понравилось. Он даже решил, что если актеры играют вместе, то и дружат, и целуются. Вот и раскатал губу.

Но фиг-то! Чуть камеру выключат – Гуля и знать его не хочет.

А может, она на самом деле в меня влюбилась, думает Илья, а нос воротит потому, что стесняется?

Нет, вряд ли. А может, наоборот: он для нее недостаточно взрослый? Гуля, конечно, только на полгода старше, но посмотреть – так уже настоящая девушка, лет семнадцать можно дать, даже восемнадцать. Ей, небось, интересно со студентами – зачем ей десятиклассник?

Хотя при чем тут возраст? Главное – красота.

Илья встает напротив гостиничного зеркала, делает мужественное лицо и напрягает бицепсы. На нем – сатиновые трусы и майка без рукавов, как у спортсмена. Илья стискивает кулаки и становится в боевую стойку.

Эх, здорово!

Вот так бы сфотографироваться – вышло б еще лучше, чем на старой открытке для брата Гоши.

Ну, ничего: вот выйдет «Сын подпольщика» – появятся и новые афиши, и новые открытки. Смонтируют фильм, покажут съемочной группе, Гуля увидит – и поймет, кто тут настоящая звезда!

Жалко, у них не будет в фильме любовной сцены. Илья на той неделе спросил Городецкого, режиссера: почему бы не добавить в сценарий лирическую линию? – а тот ответил, мол, это фильм для детей, там всякие шуры-муры ни к чему.

Вам обоим по фильму, сказал, четырнадцати нет – какие еще поцелуи?

Илья хотел возразить, что действие-то происходит до Проведения Границ, а тогда все было по-другому, но не стал. Кто ж на самом деле знает, что там было, до Проведения?

Конечно, в начале съемок им долго объясняли, какой была жизнь раньше. Велели читать воспоминания старых подпольщиков и пограничников, чтобы лучше войти в роль. Но Илья считает: ерунда все эти воспоминания – и так все понятно.

До Проведения Границ мертвые были за главных. Жили в лучших домах, ездили на машинах, путешествовали. Живые им только прислуживали. А если, скажем, ты был мальчик из мертвой семьи, то любая живая девочка тебе и отказать не могла. Если ты ее, скажем, поцеловать хочешь. Потому что понимала – кто здесь главный.