Жена башмачника

Чиро лег на кровати, Эдуардо, как в детстве, устроился рядом на полу. И неважно, что они были уже не мальчиками, а зрелыми мужчинами. Близость, служившая им утешением, никуда не исчезла.

– Эдуардо, что думаешь о маме?

– Если она осознает, что сделала, то просто этого не выдержит.

– Но она кажется такой разумной!

– Она такая и есть. Так она пытается доказать нам, что сильная.

– Мама даже не заплакала, когда смотрела на рисунок с папиного надгробия.

– Она все еще на него сердится.

– Это мы должны на нее сердиться.

– Чиро, какой теперь в этом толк?

– Я тосковал по ней.

– Я тоже. Повзрослев, мы могли бы найти ее, но судьба распорядилась иначе, тебя отослали из страны, а я поступил в семинарию. Пойми, ее сердце словно оледенело. Чиро, она нуждается в любви. Как и все мы.

Чиро кивнул. Теперь он понимал мать. Видимость, маска – вот что всегда помогало ей держаться. Внешне она разумная и сильная женщина, но что внутри…

В соседней келье Катерина расчесывала волосы. По лицу ее текли больше не сдерживаемые слезы – она оплакивала потерянное за минувшие долгие годы. Она и вправду верила, что чужие люди вырастят сыновей лучше нее. Думала, что Церковь может все, а бедная вдова без связей – ничего. Расчесав волосы – сто размеренных движений, – Катерина спрятала щетку в саквояж. Этой ночью она не спала, не читала. Она мерила шагами келью в ожидании утра, которое непременно вразумит ее, что сказать мальчикам, которых она бросила. Катерина надеялась, что слова придут к ней, что она сумеет объяснить, почему оставила их в монастыре.

Чиро взбил подушку, ноги укрыл одеялом. Он лежал на боку, как в юности, когда они с братом вели полночные беседы.

– Ты сказал ей обо мне?

– Ты должен сделать это сам.

– Эдуардо, ты можешь поверить в мой диагноз? От этой войны одно зло, с ней не связано ничего хорошего.

– Не говори так. Ты проявлял храбрость и стойкость.

– Ну да, будь храбрым и стойким или сдохни. И потом, я застал лишь конец войны. Она, по сути, уже завершилась. У нас были еда, пулеметы, пушки, форма, танки – а у них не было ничего. Мы навалились на немцев, как пресс для выделки кожи. И ради чего? Я не знаю, ради чего я воевал. Себе я говорю, что ради сына.

– Никто не знает, что Господь уготовил для нас.

– В том-то и проблема, брат. Он обо мне вообще не думает. – Чиро не позволил брату возразить, продолжил: – Эдуардо, ты хороший человек. Какую бы шляпу ты ни надел, черную биретту[101] священника или шерстяную шапку фермера, в моих глазах ты лучше всех. Для меня важно не во что ты веришь, а кем ты являешься. Я всегда тобой восхищался. Ты порядочный, ты сильный, и это человеческие черты, к вере они не имеют отношения. Но не пытайся меня убедить, будто Бог знает о моем существовании.

Эдуардо спорить не стал. С улыбкой он поднял руки в жесте, каким священники обычно благословляют паству.

– Расскажи мне о сыне.

– Он лучший на свете. Настоящий сын своей матери. Очень разумный. Женщины его точно не погубят.

– А что со спортом?

– Блестящие успехи. Он словно танцует. Но при этом так спокоен, даже в пылу борьбы. Тренеры хвалят. И знаешь, он всегда полон достоинства, даже в игре.

– А Энца? Расскажи о моей сестре, как она?

– Знаешь, зачем Энца хотела, чтобы я поехал в Италию? Она думала – когда придет час тьмы, я увижу наши можжевельники, астры и водопады. Но, закрывая глаза, я всегда вижу ее лицо.

– Ты любишь ее по-настоящему.

– Не знаю, почему она меня любит, но это так.

– Чего ты боишься, Чиро?

– Сейчас?

– Сейчас, через несколько месяцев…

– Когда придет смерть, – добавил Чиро буднично.

– Когда наступит миг твоей смерти.

– Ну, я боюсь, что не захочу уходить. Доктора намекнули, что меня ждут мучительные боли. Но Энца научилась управляться со шприцем, так что она мне поможет справиться. С болью я разберусь. Но что сказать Богу, если не хочешь умирать? Если я хочу вырастить сына, любить жену и дожить до старости?

– Мне так жаль, Чиро. Я бы сделал это за тебя, если бы мог.


– Знаю. – Чиро смахнул слезу. Он никогда не сомневался, что брат мог бы умереть за него.

– Зато ты увидишь лицо Господа раньше меня.

– Ага. Знаю, насколько сильно ты хотел бы меня опередить.

Эдуардо рассмеялся:

– Нет на свете справедливости.

– И то правда.

– Что я могу для тебя сделать?

– Надеюсь, когда-нибудь ты покажешь моему сыну наши горы. Хочу, чтобы он узнал эти дороги, бродил по этим тропам, владел этими склонами, как когда-то мы. И надеюсь, ты поможешь ему обрести Бога, пусть его отец этого и не смог.

– Ты знаешь Его, – сказал Эдуардо. – Ты знаешь Его, потому что ты Его часть. И всегда был. Даже когда изо всех сил пытался быть плохим, ты был хорошим. Ты сотворен из Божественного света. Я стал священником не потому, что во мне есть этот свет, а потому, что видел его в тебе.

– И почему я не Папа? – спросил Чиро.

Они смеялись, и смеялись, и смеялись, заражая смехом друг друга, совсем как в детстве, когда верили, что, пока они вместе, им все нипочем.

Катерина слушала, как за стеной хохочут ее мальчики. И смех этот обволакивал ее так и не зажившее сердце.



Чиро проснулся затемно и долго смотрел на спящего брата.

Потом оделся и прошел на монастырскую кухню. Катерина была уже там, полностью одетая. Она налила Чиро кофе.

– Доброе утро, мама. – Чиро поцеловал ее в щеку.

– Как спал?

– Как старый монастырский кот, – ответил Чиро. – Здесь так мирно!

– До чего же хорошо быть вместе! Ты славный человек, Чиро. Я знаю, что говорю. И я восхищаюсь, каким ты стал.

Они помолчали.

– Расскажи мне об Энце. – Катерина поставила перед Чиро хлеб и масло.

– Она красивая и сильная. Темные волосы, смуглая, как все девушки из Скильпарио. И очень честная.

– Она любит красивые вещи?

– Она сама создает красоту. Она редкая мастерица, шьет и из шерсти, и из шелка. И она хорошая мать… – Голос Чиро затих.

– Я бы хотела, чтобы у Энцы было что-нибудь от меня. Когда умер ваш папа, я постепенно распродала все. Себе оставила лишь одну вещь, память о матери. Думала, что если у одного из моих сыновей родится дочь, то передам эту вещь ей. И по-моему, у меня есть дочь – твоя Энца. – Катерина достала из кармана бархатную коробочку и протянула ее Чиро.

Он открыл коробочку. Внутри лежала голубая камея, которую он помнил с детства, мать ее никогда не снимала.

– Она понравится Энце, мама.

– Если бы я могла подарить ей наши горы, я бы так и поступила. Но у меня есть лишь это украшение.



Энца ждала в гавани Нижнего Манхэттена, когда причалит пароход «Саратога». Смотрела, как по трапу спускаются пассажиры. Вот показался Чиро, красивый, высокий. Энца замахала руками.

Чиро протолкался сквозь толпу и стиснул Энцу в объятиях. Они долго-долго целовались. По дороге к машине Колина Энца рассказала про малыша Генри, какой он милый, и что она покрасила детскую, сшила приданое и развлекала Лауру.

В машине уже Чиро рассказывал – о родителях, о новом доме в Скильпарио, о том, что он солнечно-желтого цвета и стоит высоко на горе, ну точно бриллиант в короне. Рассказал об Эдуардо и матери, а потом достал из кармана бархатную коробочку.

– От моей мамы, – сказал Чиро. – Она просила передать это женщине, которую я люблю.





7

Окно в небо

Un Lucernario