Жажда

– Дело не в сексуальной жизни, Лиз.

– А в чем тогда?

– В том… что я… ревную.

– Улла Сварт ревнует? Невозможно быть такой красивой и при этом ревнивой.

– Но это так, – протестовала Улла. – И это причиняет дьявольскую боль! Я хочу дать ему сдачи.

– Понятно, что ты должна дать ему сдачи, сестренка! Трахни его по больному месту… я хочу сказать…

Вино брызнуло во все стороны, когда они обе рассмеялись.

– Лиз, ты напилась!

– Я пьяна и счастлива, фру супруга начальника полиции. А ты пьяна и несчастна. Позвони ему!

– Позвонить Микаэлю? Сейчас?

– Да не Микаэлю, дурища! Позвони тому счастливцу, кому сегодня ночью достанется то, что у тебя между ног.

– Что? Нет, Лиз!

– Да, давай! Звони ему сейчас! – Лиз указала пальцем на телефонный закуток. – Позвони ему из кабинки, чтобы он тебя слышал! Да, из кабинки, это очень правильно.

– Правильно? – рассмеялась Улла и посмотрела на часы. Скоро ей надо ехать домой. – Почему это?

– Почему? Господи, Улла! Да потому, что там Микаэль в тот раз трахнул Стину Микаэльсен!



– В чем дело? – спросил Харри.

Комната вокруг него кружилась.

– Ромашковый чай, – сказала Катрина.

– Музыка, – ответил Харри и почувствовал, как выданный ему шерстяной свитер покалывает кожу.

Его собственная одежда сохла в ванной, и, хотя дверь в нее была закрыта, он улавливал сладковатый запах спирта. Значит, органы чувств действуют, а комната все-таки плывет.

– «Beach House». Не слышал раньше?

– Не знаю, – сказал Харри. – В этом-то и проблема. Я начал забывать.

Он ощущал грубое плетение покрывала, которого хватало на всю низкую кровать шириной два метра, единственный предмет мебели в комнате, за исключением письменного стола с одним стулом и старой доброй стереоустановки, на которой стояла одинокая стеариновая свечка. Харри предположил, что и шерстяной свитер, и стереоустановка принадлежат Бьёрну Хольму. Казалось, что музыка перемещается по комнате. С Харри такое уже случалось раньше несколько раз: после того как он достигал границы алкогольного отравления и снова начинал всплывать к поверхности, он мог испытывать хорошее опьянение, словно посещал все те места, в которых побывал по дороге вниз.

– Так и случается, – сказала Катрина. – Мы начинаем с того, что у нас все есть, а потом мало-помалу все теряем. Силу. Молодость. Будущее. Людей, которых любим…

Харри попытался вспомнить, что Бьёрн просил его сказать Катрине, но от него это ускользало. Ракель. Олег. И когда он почувствовал, как подступают слезы, их вытеснил приступ ярости. Конечно, черт возьми, мы их теряем, всех тех, за кого мы пытаемся держаться, сама судьба пренебрегает нами, делая нас маленькими и жалкими. И когда мы плачем о тех, кого теряем, мы плачем не из сострадания, потому что нам прекрасно известно, что они наконец избавились от боли. И все равно мы плачем. Мы плачем, потому что остаемся одни. Мы плачем из сострадания к самим себе.

– Ты где, Харри?

Он почувствовал ее ладонь на своем лбу. Окно затрещало от внезапного порыва ветра. С улицы раздался звук удара чего-то рухнувшего на землю. Ураган. Он пришел.

– Я здесь, – ответил Харри.

Комната плыла. Он чувствовал тепло не только от руки, но и от всего ее тела, хотя они лежали на расстоянии полуметра друг от друга.

– Я хочу умереть первым, – сказал он.

– Что?

– Я не хочу потерять их. Пусть они потеряют меня. Пусть они хоть раз почувствуют это.

Ее смех был мягким.

– Харри, ты сейчас воруешь мои реплики.

– Правда?

– Когда я была в больнице…


– Да? – Харри закрыл глаза, когда ее рука просунулась под его шею, осторожно сжала ее и послала толчок в мозг.

– Мне все время меняли диагноз. Маниакальная депрессия, пограничное расстройство, биполярное расстройство. Но во всех отчетах повторялось одно: суицидальные наклонности.

– Мм…

– Но это проходит.

– Да, – сказал Харри. – А потом возвращается. Так ведь?

Катрина снова рассмеялась:

– Ничто не конечно, жизнь по определению временна и переменчива. Это больно, но именно из-за этого ее можно проживать.

– This too shall pass[49].

– Будем надеяться. Знаешь что, Харри? Ты и я, мы похожи. Мы созданы для одиночества. Нас тянет к одиночеству.

– Мы оба избавляемся от тех, кого любим, ты хочешь сказать?

– А мы от них избавляемся?

– Я не знаю. Знаю только, что, когда иду по тончайшему льду счастья, я до смерти боюсь, я так боюсь, что хочу, чтобы все закончилось и я оказался в воде.

– И поэтому мы убегаем от наших любимых, – сказала Катрина. – Алкоголь. Работа. Случайный секс.

«То, для чего нас можно использовать, – подумал Харри. – Пока они истекают кровью».

– Мы не можем их спасти, – сказала Катрина, как бы в ответ на его мысли. – А они не могут спасти нас. Спасти себя можем только мы сами.

Харри почувствовал шевеление матраса и понял, что она повернулась к нему, ощутил ее теплое дыхание на своей щеке.

– В твоей жизни это было, Харри, у тебя был тот единственный человек, которого ты любил. У вас обоих это было. И я не знаю, кому из вас двоих я больше завидовала.

Что сделало его таким чувствительным, чего он наглотался, экстази или кислоты? И в таком случае откуда он это взял? Он понятия не имел, последние сутки были для него черной дырой.

– Говорят, что не надо горевать авансом, – сказала Катрина. – Но когда ты знаешь, что впереди тебя ждет одно только горе, то способность горевать авансом – твоя единственная подушка безопасности. А лучший аванс – это проживать каждый день так, будто он последний. Или как?

«Beach House». Он помнил эту композицию. «Wishes». Уже кое-что. И он помнил бледное лицо Ракели на белой подушке, на свету и одновременно во мраке, не в фокусе, близкое, но одновременно далекое, лицо под темной водой, прижимающееся ко льду снизу. И он помнил слова Валентина: «Ты такой же, как я, Харри, ты этого не выносишь».

– Что бы ты сделал, Харри, если бы знал, что скоро умрешь?

– Я не знаю.

– Ты бы…

– Я сказал, что не знаю.

– Чего ты не знаешь? – прошептала Катрина.

– Хотел бы я тебя трахнуть или нет.

В наступившей тишине он слушал скребущий звук металла, подгоняемого ветром по асфальту.

– Почувствуй, – прошептала она. – Мы умираем.

Харри перестал дышать. «Да, – подумал он. – Я умираю». Он ощутил, что она тоже перестала дышать.



Халлстейн Смит слышал, как ветер воет в водостоках на крыше, и чувствовал сквозняк, проходящий прямо сквозь стену. Хотя они сделали настолько хорошую изоляцию, насколько это было возможно, дом был и оставался хлевом. «Эмилия». Он читал, что во время войны вышел роман, в котором рассказывалось об урагане под названием «Мария», и что именно этот роман положил начало традиции называть ураганы женскими именами. Но эта система изменилась, когда в семидесятые годы умами завладела мысль о равноправии, и общественность настояла на том, чтобы разрушительным катастрофам присваивали также и мужские имена. Он посмотрел на улыбающееся лицо над иконкой «Скайпа» на большом компьютерном мониторе. Голос слегка опережал движения губ:

– I think I have what I need, thank you so much for being with us, mister Smith. At what for you must very late, no? Here in LA it’s nearly three p. m., and in Sweden?[50]

– Norway. Almost midnight. – Халлстейн Смит улыбнулся. – No problem, I’m only glad the press finally realize vampyrism is for real and are seeking information about it[51].

Они закончили разговор, и Смит снова залез в свой электронный почтовый ящик.

Тринадцать писем значились непрочитанными, но по адресам отправителей и темам сообщений он видел, что это запросы об интервью и лекциях. Смит еще не открывал письма из журнала «Психология сегодня». Он знал, что это не к спеху. Он хотел попридержать это письмо. Насладиться им.

Смит посмотрел на часы. Он уложил детей в половине девятого и, как обычно, выпил чашку чая с Май за кухонным столом, они рассказали друг другу о своем дне, поделились маленькими радостями и горестями. В последние дни он, вполне естественно, мог рассказать больше, чем Май, однако он следил за тем, чтобы маленькие, но оттого не менее важные домашние дела занимали в разговоре столько же места, сколько и его работа. Потому что он говорил ей правду: «Я слишком много болтаю, а про того убогого вампириста можешь прочитать в газетах, дорогая».

Он посмотрел в окно: ему был виден краешек фермерского дома, в котором сейчас лежали в кроватях и спали все, кого он любил. Стены потрескивали. Луна то выплывала из-за темных туч, бегущих по небу все быстрее, то снова скрывалась, а нагие ветви мертвого дуба на лугу качались, словно хотели предупредить их, что надвигается нечто, грядут разрушение и новые смерти.

Смит открыл электронное письмо с приглашением стать основным докладчиком на психологическом семинаре в Лионе. В прошлом году тот же семинар прислал отказ на его заявку выступить. Сначала он сформулировал в голове ответ, в котором благодарил за приглашение, говорил, что это большая честь, но он вынужден отдать приоритет важным семинарам и поэтому должен отказаться от участия, пусть пригласят его в другой раз. Но потом он посмеялся и покачал головой, расстраиваясь от собственных мыслей. Не было никаких причин задирать нос, этот внезапный интерес к вампиристам пройдет, как только прекратятся нападения. Он поблагодарил и согласился, зная, что мог бы выдвинуть более высокие требования и к транспорту, и к размещению, и к гонорару, но не решился. У него было то, в чем он нуждался, и он просто хотел, чтобы они его выслушали, чтобы они отправились вместе с ним в путешествие по дебрям человеческой психики, признали его работу и чтобы они вместе поспособствовали улучшению жизни людей. Вот и все. Смит посмотрел на часы. Без трех минут двенадцать. Он услышал какой-то звук. Конечно, это мог быть ветер. Смит бросил взгляд на картинки с камер наблюдения, выведенные на монитор. Первая картинка, которую он вывел, оказалась с камеры у ворот. Ворота были открыты.