Жажда

Харри опустил пистолет.

– На обследовании, – сказал Стеффенс.

– Она… она в порядке?

– Состояние не изменилось, стабильно нестабильное. Но она переживет сегодняшний день, если вас это волнует. А отчего столько драматизма?

– Ее надо охранять.

– В настоящее время она под присмотром пяти человек из нашего медперсонала.

– Мы разместим вооруженного полицейского у ее двери. Возражения?

– Нет, но это не моя епархия. Вы боитесь, что сюда может прийти убийца?

– Да.

– Потому что она замужем за человеком, который на него охотится? Мы не сообщаем номер палаты никому, кроме близких.

– Это не остановило человека, который выдал себя за жениха Пенелопы Раш, чтобы выяснить номер ее палаты.

– Вот как?

– Я посижу здесь, пока не приедет охрана.

– В таком случае вы, возможно, захотите чашечку кофе.

– Вам не надо…

– Нет, но вам надо. Минуточку, у нас тут прямо в дежурке есть удивительно плохой кофе.

Стеффенс покинул палату, и Харри огляделся. Стулья, на которых они сидели с Олегом, стояли на тех же местах, что и вчера, по обе стороны отсутствующей кровати. Харри сел на один из них и уставился вниз, на серое напольное покрытие. Он чувствовал, как успокаивается пульс. И все же у него оставалось ощущение, что в палате не хватает воздуха. Полоска солнца падала через щель между шторами на пол между стульями, и он заметил на напольном покрытии светлый волосок. Он подобрал его. Мог ли Валентин заходить сюда в поисках Ракели, но опоздать? Харри сглотнул. Сейчас не было никаких причин думать об этом, она находилась в безопасности.

Вошел Стеффенс и протянул Харри картонный стаканчик, глотнул из своего и уселся на второй стул, так что двое мужчин оказались друг против друга на расстоянии одного метра.

– Ваш мальчик заходил, – сказал Стеффенс.

– Олег? Он не должен был приходить до окончания занятий.

– Он спрашивал о вас. Мне показалось, он был возмущен тем, что вы оставили его мать одну.

Харри кивнул и отхлебнул кофе.

– В этом возрасте они часто злятся и испытывают моральное возмущение, – произнес Стеффенс. – За все, что идет не так, они возлагают вину на своих отцов, и тот, на кого им когда-то хотелось быть похожими, внезапно становится тем, кем они стать не хотят.

– Вы основываетесь на собственном опыте?

– Конечно, мы всегда так делаем. – Улыбка Стеффенса исчезла так же быстро, как и появилась.

– Мм… Можно задать вам личный вопрос, Стеффенс?

– Пожалуйста.

– В результате вы остаетесь в плюсе?

– Простите?

– Радость от спасения жизни минус отчаяние от потери тех, кого ты мог спасти.

Стеффенс встретился глазами с Харри. Наверное, дело было в сложившейся ситуации: двое мужчин сидят друг против друга в темной комнате, – и поэтому задать такой вопрос показалось естественным. Стеффенс снял очки и провел руками по лицу, будто хотел стереть с него усталость. Он покачал головой:

– Нет.

– Но вы продолжаете этим заниматься?

– Это призвание.

– Да, я видел распятие у вас в кабинете. Вы верите в призвание.

– Думаю, вы тоже, Харри. Я видел вас. Может быть, не Бог призвал вас, но призвание вы ощущаете.

Харри посмотрел в чашку. Стеффенс был прав, говоря об удивительно плохом кофе.

– Означает ли это, что вы не любите свою работу?


– Я ненавижу свою работу, – улыбнулся главный врач. – Если бы я мог выбирать, я бы стал концертирующим пианистом.

– Мм… А вы хороший пианист?

– В этом и заключается проклятие – когда человек недостаточно хорош для того, чем он любит заниматься, и хорош для того, чем он заниматься ненавидит, не так ли?

Харри кивнул:

– Это проклятие. Мы делаем то, для чего нас можно использовать.

– А ложь заключается в том, что того, кто следует своему призванию, ждет награда.

– Возможно, иногда работа является достаточной наградой.

– Только для концертирующего пианиста, который любит музыку, или для палача, обожающего кровь. – Стеффенс указал на бедж с именем на халате. – Я родился и вырос среди мормонов в Солт-Лейк-Сити, меня назвали в честь Джона Дойла Ли, богобоязненного, миролюбивого человека, который осенью тысяча восемьсот семьдесят пятого года получил приказ от вышестоящих членов паствы совершить убийство группы эмигрантов-безбожников, вторгшихся на их территорию. Он описал свои душевные муки в дневнике, и в частности отметил, что этот ужасный призыв судьбы ему остается только принять.

– Резня в Маунтин-Мидоуз.

– Вот видите. Вы знаете историю, Холе.

– Я изучал серийные убийства в ФБР и основательно познакомился с самыми известными массовыми убийствами. Но должен признаться, я не помню, что случилось с вашим тезкой.

Стеффенс посмотрел на часы:

– Награда, будем надеяться, ждала его на небесах, потому что на земле все предали Джона Дойла Ли, включая нашего духовного наставника Бригама Янга. Джона Дойла приговорили к смерти. Тем не менее мой отец считал примером для подражания отречение от людской любви, которую так легко купить, во имя следования призыву, который ты ненавидишь.

– Возможно, он не настолько его ненавидел, как утверждал.

– Что вы хотите сказать?

Харри пожал плечами:

– Алкаш ненавидит и проклинает спирт, потому что он разрушает его жизнь. И одновременно спирт является его жизнью.

– Интересная аналогия. – Стеффенс поднялся, подошел к окну и раздвинул шторы. – А как у вас, Харри? Ваше призвание по-прежнему разрушает вас и является вашей жизнью?

Харри прикрыл глаза рукой и попытался посмотреть на Стеффенса, но внезапно хлынувший свет слепил его.

– А вы по-прежнему мормон?

– А вы по-прежнему в деле?

– Вроде да.

– Мы не можем иначе, так ведь? Мне надо работать, Харри.

После того как Стеффенс ушел, Харри набрал номер Гуннара Хагена.

– Привет, шеф. Мне нужна полицейская охрана в больнице «Уллевол», – сказал он. – Сейчас же.



Виллер стоял там, где ему было велено, за кузовом автомобиля, припаркованного прямо поперек выхода.

– Я видел, как вошел полицейский, – сказал он. – Все в порядке?

– Мы установили пост у ее двери, – ответил Харри, усаживаясь на пассажирское сиденье.

Виллер засунул служебный пистолет в кобуру и сел за руль.

– А что с Валентином?

– Бог его знает. – Харри вынул из кармана волосок. – Разумеется, это просто паранойя, но попроси судмедэкспертов провести экспресс-анализ вот этого, просто чтобы исключить совпадения с найденными на местах преступлений уликами, хорошо?

Они скользили по улицам. Пейзаж за окном напоминал замедленную обратную перемотку того, что они видели, когда двадцать минут назад неслись с бешеной скоростью по этой же дороге, но в противоположном направлении.

– А мормоны вообще используют крест? – спросил Харри.

– Нет, – ответил Виллер. – Они считают, что крест символизирует смерть и что это язычество. Они верят в Воскресение.

– Мм… Значит, мормон с распятием на стене – это почти как…

– Мусульманин с изображением Мухаммеда.