Жажда

– Жуткие вещи, – сказал Мехмет. – Но ваша коллега была хороша.

– Мм… Здесь всегда так малолюдно?

– Да нет. – Мехмет оглядел помещение и прокашлялся. – Или да.

– Мне это нравится.

– Правда? Вы не притронулись к пиву. Смотрите, оно уже совсем мертвое.

– Хорошо, – ответил полицейский.

– Могу дать вам кое-что более живое. – Мехмет кивнул в сторону вымпела «Галатасарая».



Катрина быстро шла по лабиринтам пустых коридоров телецентра, как вдруг услышала у себя за спиной тяжелые шаги и сопение. Она полуобернулась, не останавливаясь. Оказалось, это Халлстейн Смит. Катрина поняла, что он либо сознательно развил технику бега, настолько же неординарную, как и его исследования, либо на удивление кривоног.

– Братт! – прокричал Смит.

Катрина остановилась и подождала его.

– Во-первых, я должен попросить у вас прощения, – сказал Смит, стоя перед ней и тяжело дыша.

– За что?

– За то, что я слишком много говорил. Внимание всегда приводит меня в радостное возбуждение, моя жена все время мне это говорит. Но что еще важнее, тот фоторобот…

– Да?

– Я не мог сказать этого там, в прямом эфире, но, возможно, он был моим пациентом.

– Валентин Йертсен?

Смит покачал головой:

– Я не уверен, прошло уже года два, и если это он, то у нас была всего пара сеансов терапии в офисе, который я снимал в городе. Сходство даже не слишком явное, но я думал только об одном этом пациенте, когда вы упомянули о пластических операциях. Потому что я помню шрамы от стежков у него под подбородком.

– Он был вампиристом?

– Откуда я знаю? Он об этом ничего не говорил, иначе я бы, конечно, включил его в свои исследования.

– Может быть, он пришел именно к вам из любопытства, зная, что вы исследуете его… как это называется?

– Парафилия. Совершенно не исключаю. Я, как уже говорил, совершенно уверен, что мы имеем дело с умным вампиристом, знающим о собственном заболевании. В любом случае теперь особенно горько осознавать, что весь мой пациентский архив похищен.

– Вы не помните, как этот пациент называл себя, где работал или где жил?

Смит тяжело вздохнул:

– Боюсь, моя память уже не та, что когда-то.

Катрина кивнула:

– Будем надеяться, что он обращался к другим психиатрам и что они его помнят. И что в отношении врачебной тайны они не слишком фанатичные католики.

– Немного католицизма не так уж и плохо.

Катрина подняла бровь:

– Что вы имеете в виду?

Смит прикрыл глаза с таким видом, словно мысленно выругал себя:

– Ничего.

– Да ладно вам, Смит.

Психолог всплеснул руками:

– Я просто сложил два и два, Братт. Я соединил вашу реакцию на вопрос ведущего программы, сумасшедшая ли вы, с вашими словами о том, как вы промокли в Саннвикене. Мы часто неосознанно сообщаем что-то, и вы неосознанно сообщили, что были пациентом психиатрической больницы в Саннвикене. И для вас, руководителя отдела по расследованию убийств, соблюдение врачебной тайны должно являться нормой, поскольку она защищает тех, кто обратился за помощью в решении проблем, чтобы позже они не помешали строить карьеру.

Катрина Братт почувствовала, как у нее открывается рот, и безуспешно попыталась сформулировать какую-нибудь мысль.


– Вам, кстати, не обязательно отвечать на мои идиотские предположения, – сказал Смит. – Я ведь тоже обязан соблюдать тайну, должен заметить. Хорошего вечера, Братт.

Катрина стояла и смотрела, как Халлстейн Смит топает по коридору своими ногами иксом, как у Эйфелевой башни, и тут у нее зазвонил телефон.

Звонил Бельман.



Обнаженный, он потерялся в непрозрачном раскаленном тумане, обжигающем участки тела, на которых он так разодрал кожу, что на деревянную скамейку под ним сочилась кровь. Он закрыл глаза и почувствовал, как они наполняются слезами, и представил себе, как все произойдет. Чертовы правила. Ограниченное удовольствие, ограниченная боль не позволяли ему выразить себя так, как он бы предпочел. Но придут другие времена. Тот полицейский получил его послания и теперь охотится на него. Прямо сейчас. Пытается подобраться к нему, но не может. Потому что он чист.

Он вздрогнул, услышав кашель в тумане, и понял, что уже не один.

– Kapatiyoruz[22].

– Yes, – ответил Валентин Йертсен невнятным голосом, продолжая сидеть и глотать слезы.

Заведение закрывается.

Он осторожно прикоснулся к своему половому органу. Он точно знал, где она. Как с ней играть. Он был готов. Валентин втянул влажный воздух в легкие. А Харри Холе думает, что охотник – это он.

Валентин Йертсен рывком поднялся и направился к двери.





Глава 16

Воскресенье, ночь




Аврора поднялась с кровати и тихо проскользнула в коридор. Она прошла мимо двери в спальню родителей и мимо лестницы вниз, в гостиную. Она не могла не прислушаться к урчащему молчаливому мраку внизу, прежде чем войти в ванную и зажечь свет. Аврора закрыла дверь, стянула трусики и села на унитаз. Она ждала, но ничего не происходило. Ей так захотелось писать, что она не могла спать, так почему же теперь у нее ничего не выходит? Может, это потому, что на самом деле ей не требовалось в туалет, но она уверила себя, что именно из-за этого не может спать? И потому, что здесь светло и безопасно? Она заперла дверь. Когда она была маленькой, родители просили ее этого не делать, если в доме не было гостей. Потому что им надо будет попасть внутрь, если с ней что-нибудь случится.

Аврора закрыла глаза и прислушалась. Что, если у них гости? Ее ведь разбудил какой-то звук, сейчас она это вспомнила. Звук скрипнувших ботинок. Нет, сапог. Сапог с длинными острыми носками, которые сгибаются и скрипят, когда он крадется вперед. Вот он остановился и ждет у двери ванной. Ждет ее. Аврора почувствовала, что не может дышать, и машинально взглянула на щель под дверью. Но ее скрывал порожек, и она не могла видеть, падает ли с другой стороны какая-нибудь тень. В любом случае там, снаружи, совершенно темно. Впервые она увидела его, когда пряталась в кустах в саду. Он попросил стакан воды и почти зашел в дом следом за Авророй, но исчез, когда услышал звук приближающейся маминой машины. Во второй раз он оказался в женском туалете во время гандбольного турнира.

Аврора прислушалась. Она знала, что он там. В темноте по ту сторону двери. Он сказал, что вернется, если она что-нибудь скажет. И она ничего не сказала. Так было безопаснее всего. И она знала, почему сейчас не может пописать. Тогда он узнает, что она находится здесь.

Она закрыла глаза и прислушалась изо всех сил. Нет. Ничего. И она снова задышала. Он ушел.

Аврора натянула трусики, отперла дверь и быстро вышла из ванной. Она пробежала мимо лестницы к двери в спальню родителей. Осторожно открыла ее и заглянула в комнату. Полоска лунного света падала на папино лицо через щель между шторами. Аврора не видела, дышит ли он, но лицо его было таким белым, как у бабушки, когда та лежала в гробу. Аврора подобралась поближе к кровати. Мамино дыхание было похоже на звук, издаваемый синим резиновым насосом, которым они на даче надували матрасы, когда Аврора нажимала на него ногой. Она подошла к папе, поднесла ухо так близко к его рту, как смогла, и почувствовала, как сердце запрыгало от радости, когда она ощутила его теплое дыхание на своей коже.

Она лежала в своей постели, и ей казалось, что ничего никогда не происходило. Что у нее просто случился кошмар, а теперь она может закрыть глаза и спокойно заснуть.



Ракель открыла глаза.

Ей приснился кошмар. Но разбудило ее не это. Кто-то находился на первом этаже дома. Она бросила взгляд на вторую половину кровати. Харри там не было. Значит, это он пришел. Теперь она услышала его шаги на лестнице и автоматически попыталась расслышать в них знакомое. Но нет, это были другие шаги. Они не были похожи и на шаги Олега, если вдруг он решил заскочить домой.

Ракель уставилась на закрытую дверь спальни.

Шаги приближались.

Дверь открылась.

Большой темный силуэт заполнил пространство двери.

И теперь Ракель вспомнила, что ей снилось. Стояла полная луна, и он приковал себя к кровати, простыня на которой была изодрана в клочья. Он бился от боли, дергал цепи, выл раненым зверем в ночное небо и в конце концов содрал с себя кожу. Под ней проявилось его второе «я». Оборотень с когтями и клыками, в синих сумасшедших глазах которого – охота и убийство.

– Харри? – прошептала она.

– Я тебя разбудил? – Его глубокий спокойный голос был все тем же, обычным.

– Мне снился сон про тебя.

Он скользнул в комнату, не зажигая света, расстегнул ремень и снял через голову футболку.

– Про меня? Выброшенное на ветер время, я и так твой.

– Где ты был?

– В баре.