Выход А

И даже на черно-белой фотографии видно, какой он рыжий.





4. Ушастые новости




Случалось ли вам просыпаться в доме, где все вас подвели или предали?

И так рано, что вы толком не можете на это отреагировать, потому что плохо соображаете по утрам?

Заехать за мной должна была сестра Ж. Ее пригласили на свадьбу мамы и Владимира Леонидовича – так же, как Геннадия Козлюка и его жену Ларису. Мама, видимо, решила сорвать банк и закрыть все белогорские гештальты разом. Никто не возражал – Геннадий радостно принял приглашение и купил себе новую рубашку, а маме с новым мужем – аэрогриль.

Жозефина взяла на работе два отгула. Один – чтобы отвезти меня в четверг в Белогорск, заехав по дороге мне за платьем, другой – чтобы посетить, собственно, торжество в пятницу. В субботу мне должно было исполниться тридцать лет, если кто забыл, но планов я по понятным причинам не строила. Дожить бы.

Сестра Ж. явилась в девять утра. Но разбудили меня еще раньше.

Во-первых, пришел Кузя и сказал, что Таня плачет и горячая. Я побежала в его комнату с градусником, в кресле обнаружила совершенно несчастную обессиленную Таню с красным от жара лицом и прозрачными дорожками на щеках. Температура 38,9. Не то, что ты хочешь увидеть на шкале термометра, если тебе надо ехать в Белогорск.

Во-вторых, мне позвонила Марина Подоляк из группы «Поддоны БУ!» и спросила, купить ли булочек к завтраку. И тут я поняла, что она имеет в виду вовсе не синхронный завтрак по скайпу в рамках телемоста «Ялта – Москва» – они с мужем Сергеем собирались прилететь 18 февраля и записывать в Гошиной квартире демки. О чем я напрочь забыла, потому что занялась расставаниями с искомым Гошей, маминой свадьбой и поисками настоящего рыжего отца. Что же, их двое, а не одиннадцать, и это уже хорошие новости.

В-третьих, когда в кухню пришел Горан, стало ясно, что на свадьбу он не едет. У него тоже был жар и такая слабость, что чайник выпал из его рук, а вода залила стол.

В-четвертых, Илюха, который приехал, чтобы вместе со мной, Кузей, Таней, Гораном и сестрой Ж. отправиться в Белогорск приветствовать чету Наташиных, включил самый вредный режим подростка и заявил, что ненавидит свадьбы, и раз уж у половины присутствующих грипп, он готов присоединиться к этой, безусловно лучшей, половине.

Я сказала, что в таком случае его осмотрит детский врач, которого мне удалось с первого раза вызвать в районной поликлинике. Илюха не смутился и похвастался тем, что умеет показывать доктору горло без ложки – видимо, точно решил никуда не ехать.

Врач пришла через полчаса и еще полчаса вытирала в прихожей ноги. Она была чуть старше Илюхи, круглолицая и очень застенчивая. Зато согласилась осмотреть всех, кроме попугая – тот-то был здоров и навязчив.

– Грипп, – печально констатировала она, подтверждая Илюхин диагноз. – У девочки и дедушки точно, а остальные, скорее всего, на очереди. Сейчас выпишу рецепт.

Значит, Лейсан привела мне больного ребенка. Очередное ей огромное спасибо!



Врач ушла – почему-то на выходе она тоже тщательно вытерла ноги. Приехали из аэропорта Марина и Сергей Подоляк, я их развернула и отправила в аптеку. Марина быстро включилась и обещала помимо лекарств принести ягод и водки – растирать температуривших больных и варить им морс.

Таню мы эвакуировали из Кузиной комнаты в мамину. Я сидела у постели девочки и гладила ее по спине. Она только что счастливо улыбнулась и сказала, что ночью к ней приходил папа и рассказывал сказку про фиолетового единорожика. Ребенок бредит. Супер. Самое время для свадеб.

Кузя, который до этого мечтал побывать на свадьбе бабушки и дедушки Володи, решительно объявил, что остается дома – ухаживать за Таней и дедушкой Гораном.

– Я единственный здоровый мужчина в этом доме и несу ответственность, – сказал он, подбрасывая в воздух коалку Жору. Илюха и вернувшийся с бутылкой водки и замороженным пакетом клюквы Сергей Подоляк были посрамлены. Марина Подоляк еще бегала по окрестным аптекам и скупала лекарства по списку.

Я дала Тане и Горану жаропонижающее, которое нашлось в доме, – детский розовый сироп. Тане стало заметно легче уже через полчаса, Горан утверждал, что ему тоже очень хорошо и умолял нас ехать в Белогорск к Лене и Владимиру, но делал он все это по-сербски, а градусник показывал 39,6. А потом – 39,9.



Илюха под руководством Сергея Подоляка варил на кухне клюквенный морс и выглядел немного испуганным.



Тут приехала Жозефина. Позвонила в домофон, пробасила: «Это я».

– Стой там! – крикнула я. – У нас карантин, я сейчас спущусь.

И вышла к ней на улицу.

Жозефина стояла у подъезда и ничего не понимала. В руках у нее была кошачья переноска, внутри кто-то бешено скакал.

– Ой, ты Зайку привезла? – удивилась я.

– Угу, примерно, – сказала сестра Ж. – Зайку, да не того.

Я заглянула в переноску. И вместо лысого кота увидела там лохматого кролика.

– Твой кот давно не брился, – заметила я. – У него депрессия?

– У него явно что-то с нервами, – ответила Ж., указав на кролика. – Этот парень все время пытается себя убить. Уже дважды грохнулся с дивана, сунул усы в розетку, чуть не утонул в кошачьей поилке и пытался сожрать мой ночной крем. Дала морковку – классика, казалось бы, – первым делом ткнул ею себе в глаз. Вроде обошлось, но ему нужна круглосуточная охрана. К тому же мой кот его возненавидел с первого взгляда и галопирует, едва завидев. Зайки явно не поладили… Можно он тут останется пока?

– Так-то можно, – неуверенно сказала я. – Только у нас все либо больные, либо дети, либо пять минут назад прибывшие из Ялты. Охрана так себе, как в супермаркете. И попугай еще, не знаю, как он относится к кроликам.


– Не говорил вроде, что ненавидит, – подбодрила меня сестра Ж.

– Угу. А откуда у тебя вообще эта зверюга? – спросила я довольно равнодушно. Больные люди меня сейчас заботили куда больше прибывших инкогнито кроликов.

Сестра Ж. могла вообще не отвечать – я бы вряд ли заметила. Но она вдруг начала странно мяться, отводить глаза и дрыгать ногой.

– Подруга оставила, – промямлила Жозефина. – Уехала в командировку. Ну, попросила присмотреть. А что?

И посмотрела на меня с вызовом – как типичная лгунья. Вот этого я уже не могла не заметить. Удивилась, вслушалась в ее слова, немного подумала, повспоминала.

А потом догадалась.

Господи, как же мне за эти дни надоело догадываться! Как утомил меня этот дешевый детектив. Как вы, люди, меня разочаровали. И вы, и ваши милые бывшие жены, и рыжие профессора с ямочкой на подбородке, и теперь – засекреченные хозяева ушастых суицидников.

Да, я уже слышала от кого-то историю о прыгающем с дивана кролике. Но мне ох как не хотелось складывать безумный пазл.

Я затряслась от гнева и от холода, вышла-то в тапочках и майке, а февральская оттепель – это еще не настоящая оттепель. Посмотрела грустно на Жозефину и спросила ее:

– Ты спишь с Антоном, да?

И она привычно ссутулилась, поджала губы. Фирменные оттопыренные уши покраснели. Это явно не было «нет».



– Из всех людей мира, – качала я головой. – Из всех!

Она молчала. Кролик в переноске затих.

– Из всех людей мира, – повторила я, – ты выбрала единственного человека, которого я любила. А теперь ты не высыпаешься, а он по ошибке присылает мне свой голый торс. Хорошо, что только торс. Видимо, сестры Козлюк у него рядом в списке контактов. Прямо-таки подряд идут, одна за другой.

Она ни слова не проронила, но малиновыми вслед за ушами стали щеки.

– Скажи, это из-за той истории с моей мамой и твоим папой? Ты до сих пор на меня обижена? Мы вроде подружились, все хорошо, но где-то на задворках гулял твой внутренний гопник и мечтал уделать меня за то, что прошлась по вашему двору?

Зловещая тишина.

– Я ведь сама вас в Новый год положила на одну тахту. Мне казалось, ты любишь женщин. И не любишь чужих мужчин. С Борей ты, значит, целоваться не можешь, зато можешь с Антоном. Здесь, в моей квартире. Я и подумать не могла…



И тут Жозефина выпрямилась и заговорила незнакомым тоном:

– Да. Все, как всегда, вертится вокруг тебя. Антонина Козлюк, центр мира. Положила на тахту и подумать не могла. Подумать не могла, что два одиноких человека могут друг другу понравиться. Они же тебе принадлежат, как крепостные. Без твоего разрешения никак нельзя им соприкоснуться рукавами. А если уж соприкоснулись, то тебе назло. Из великой кровной мести.

Я стояла, ошарашенная, не ожидала отпора – она же была и, как мне казалось, чувствовала себя виноватой.

– Да, – продолжала Жозефина. – Я выбрала человека, которого ты любила. Любила сто лет назад. А потом разлюбила. И начала роман с прекрасным Гошей.

– Если бы ты знала… – начала я.

– Не хочу знать, – перебила она. – Мне казалось, все честно. У тебя Гоша, Антон классный, я симпатичная – да, представь, я считаю себя красивой и люблю флирт и разных людей, независимо от пола. Мы не собирались ничего продолжать после Нового года, но продолжили. Он нашел работу на телевидении, кстати. И я, в отличие от тебя, за него рада. Ну и последнее: я хотела тебе сразу рассказать, поделиться как с сестрой. Но хорошо, что не стала – видимо, в глубине души понимала, что ты адская собственница и не делишься игрушками.



С этими словами она сунула мне переноску с кроликом – тоже будто игрушку вернула, и пошла от подъезда к своей машине.

Видимо, на свадьбу я поеду без сестры Ж. И жить дальше тоже буду без нее. От правды, которую мы высказали друг другу за эти десять минут, проломились бы и более долгие и прочные отношения.

В кино обиженный человек стремительно убегает и не дает никому себя остановить или образумить. Жозефина ковыляла очень медленно – будто в неудобных сапогах. У меня была сотня шансов ее вернуть и сказать что-нибудь правильное. Но я ничего так и не придумала.

Кролик истерично забился в своей клетке, и мы, чтобы не замерзнуть окончательно, пошли домой.



– А где тетя Ж.? – спросил Кузя и с надеждой покосился на сумку с кроликом: может, Жозефина в него превратилась.

– Уехала, – коротко объяснила я, все еще оглушенная и не способная ничего выдумывать. – Держи кролика.

Кузя послушно взял переноску и побрел с ней в свою комнату.

Через пять минут прибежал и сказал, что кролик нюхает гвозди, а это, наверное, опасно. Началось.

– Откуда у тебя в комнате гвозди? – простонала я.

– Да я и не знал, что они есть. Это он их нашел, целую коробку, – оправдывался мой ребенок, которому совершенно не за что было оправдываться.