Все случилось на Джеллико-роуд

— Потому что речные крысы обычно не предупреждают нас заранее. Просто снуют тут, устраивая беспорядок, а потом ждут, что мы пойдем на переговоры, чтобы все это прекратилось.

— Я так не действую… Мы так не действуем.

Учитывая, какие с ним дуболомы, я бы не была так уверена.

— Ну ладно, Сантанджело. Его же так зовут? — спрашиваю я, поворачиваясь к Рафаэлле.

Она не отвечает, продолжая теребить рукава.

— Чез, — отвечает тот за нее.

— Что ж, Сантанджело… Чез или как угодно. Давай заключим сделку.

— Начинай ты. Скажи, что вам нужно.

Первое правило переговоров: никогда не давай противнику понять, что тебе что-то нужно.

— Нам нужен доступ к Молитвенному дереву, — выдает Рафаэлла.

В восьмом классе Рафаэлла не прошла подготовку по ведению переговоров. Старшие нашего факультета когда-то рассматривали ее на роль лидера, после того как я увлеклась поджогами и спалила половину поля для крикета. У нас в школе полно юных поджигателей. Уверена, как минимум две семиклассницы с моего факультета вот-вот подпалят нас во сне.

— Нам нужен доступ к зданию клуба, — прямо заявляет Сантанджело, глядя на меня, не на Рафаэллу.

— Клуб нам не принадлежит. Им владеют кадеты.

— Да, но им туда добираться сто лет, если только вы не уступите реку. Им нужна тропа, которая ведет туда, а она ваша.

— Почему клуб? — спрашивает Бен.

— У нас мало вариантов. В пабы нам не попасть, так что приходится зависать возле магазина или на парковке возле «Коулза»[3]. Мы тут хотим мирного сосуществования. Одна ночь в неделю, с субботы на воскресенье, ну, может, две.

— Вы пришли не по адресу. Кадеты вас никогда не пустят.

— Может, и пустят, если вы откроете им доступ к тропе.

Я качаю головой.

— Тропа проходит слишком близко к границе школы.

— А в чем проблема? — спрашивает он.

— У нас есть младшие школьницы, — говорит Рафаэлла. — Мы не хотим, чтобы возле наших границ шастали чужаки.

— Почему? Потому что в последний раз, когда кадетов подпустили так близко, ты сбежала с одним из них? — Трое горожан обмениваются взглядами, и у меня закрадывается подозрение.

— Ты не знаешь, с кем сбежала, да? — говорит один из этих «братьев Маллетов», подходя поближе. — Ну, ты и тупая…

— Получше никого не нашел? — бросает Рафаэлла, указывая на двух дуболомов. Ее палец оказывается на расстоянии дюйма от одного из Маллетов, того, что покрупнее. Тот рычит и пытается укусить ее, но Бен оттаскивает Рафаэллу.

Сантанджело молчит, и я понимаю, что он специально ее игнорирует, потому что у них за плечами явно есть какая-то общая история.

— Вы двое, похоже, хорошо знакомы.

Рафаэлла лишь вздыхает, поджав губы, а Сантанджело хмурится, сверкая глазами.

— Это просто смешно, — заявляю я, направляясь к двери.

— Вовсе нет. Это называется мирное сосуществование. — Сантанджело загораживает мне проход. — Если вы с кадетами сумеете договориться, может, с Израилем и Палестиной тоже прокатит. Что скажешь?

— Ты еще не сказал, что можешь нам предложить, — напоминаю я.

— Молитвенное дерево, — тут же говорит Рафаэлла.

— С ней я переговоры вести не буду.

Я бросаю на Рафаэллу гневный взгляд. Лично я не особенно заинтересована в возвращении дерева. Мне важнее знать, какие аргументы в переговорах используют наши противники.

— У меня есть информация, — говорит Сантанджело, — которая может тебе пригодиться.

— О чем?

Молчание, и на мгновение я успеваю подумать, что мы имеем дело с дилетантом, пришедшим на переговоры с пустыми руками.


— Ну так что? — спрашивает Бен.

Я бросаю взгляд на Сантанджело, и нутро подсказывает мне, что речь сейчас не о территориальных войнах и клубе.

— У нас есть карта, которая, возможно, является планом туннеля, — объявляет он, резко переключаясь на Рафаэллу и Бена.

Уловка. Это не значит, что карты нет, но Сантанджело что-то скрывает, и я хочу понять почему.

— Нам она не нужна, потому что туннель так и не вышел за пределы вашей школы, — продолжает он. — Но вам может пригодиться.

— Туннель — это миф.

— Ты хочешь сказать, он врет?!

Маллеты злятся, скалятся и почти припирают нас к двери. Бен пытается отгородить нас от них, но дуболомы отталкивают его в сторону.

— Организуйте встречу с кадетами, и мы, возможно, обсудим это еще раз, — говорю я.

— Это непросто, — признает Сантанджело.

— Сделай так, чтобы стало просто.

— Ты, похоже, не понимаешь. Мой отец — тот самый коп, который притащил тебя домой, когда ты сбежала пару лет назад.

Я снова смотрю на него. Он что-то знает обо мне, это очевидно. Сын главного копа в городе, вероятно, знает кучу всего о местных жителях.

— Ну, ты там передавай привет и спасибо от меня, — говорю я с притворной улыбочкой, хотя помню лицо этого копа, выражавшее смесь усталости, тревоги и злости. А вот Бригадир выглядел совсем иначе. Холодный, напряженный.

— Ты, похоже, не догоняешь. Тот парень, которого мой отец с Бригадиром приволокли заодно с тобой? Помнишь его? Ну так вот, он теперь предводитель кадетов, и слухи о нем такие, что иметь с ним дело не хочется.

Я не верю своим ушам. Братья Маллеты ухмыляются. Рафаэлла и Бен в растерянности.

— Григгс? — спрашиваю я, изображая безразличие.

Чез Сантанджело кивает.

— Джона Григгс.





Глава 4




Джона Григгс. Не просто имя, а состояние сознания, в которое я не хочу возвращаться, хотя и держу воспоминание о нем на задворках памяти. Очень полезно для тех случаев, слишком увлекаюсь какими-нибудь надеждами. В такие минуты мысль о нем возвращает меня в реальность и напоминает о том, что бывает, когда подпускаешь кого-то слишком близко. Джона Григгс стал для меня вторым доказательством тому, что никому на свете нельзя доверять. Первым была моя мать, и в последнее время мне кажется, что Ханна тоже присоединилась к этой небольшой и тесной компании предателей.

Рафаэлла с Беном молчат, но я почти слышу их мысли, пока мы идем обратно к вырубке. Мне хочется попросить их мозги заткнуться, но я понимаю, что для этого придется заговорить, а я не могу.

Окна наших корпусов светятся, помогая нам пробираться через кустарник. Через пятнадцать минут молчание становится невыносимым.

— Ты связался с кадетами, Бен? — спрашиваю я наконец.

— Я?

«Я?» — это стандартный ответ Бена на что угодно. «Бен Кэссиди, расскажи классу, почему переход Рубикона послужил катализатором падения Римской республики». — «Я?» — «Бен Кэссиди, тебе звонят, подойди к телефону». — «Я?» — «Бен Кэссиди, ты нравишься девочке с Дарлинга». — «Я?» — «Бен Кэссиди, кто величайший лузер западного мира?» И он смотрит на тебя с таким видом, типа, это шутка? «Я?»

— Ну, поскольку Рафаэлла наладила контакт с горожанами, ты можешь заняться кадетами, — поясняю я.

— Мне кажется, этот кадет предпочтет поговорить лично с тобой, Тейлор.

Я останавливаюсь, и Бен врезается мне в спину.

— Что ты хочешь этим сказать?

Бен мешкает пару секунд, глядя под ноги, прежде чем осмеливается посмотреть на меня.

— Ну, по слухам, с ним не очень легко разговаривать, и, поскольку у вас с ним есть общая история, мне кажется, имеет смысл…

— Знаешь, что такое «общая история»? Это как у Рафаэллы и Чеза Сантанджело. Когда есть что рассказать, на что позлиться. Куча багажа, который пора сдать на стойку авиакомпании «Мне-Плевать-Аэро». А мы с кадетом что? Тут нечего рассказывать. Однажды я сбежала. Он бежал в том же направлении. Мы оказались в одном поезде, в одном вагоне. Поезд сошел с рельсов, дальше мы пошли вместе и вместе же поймали попутку — почтальона из Ясса. Нас поймали, потому что кадет струсил и позвонил в свою школу. Мы вернулись домой в фургоне Сантанджело-старшего. Вот и все. Нет никакой истории, и продолжения тоже не было. Ничего.

Я не вижу их лиц в темноте, но они знают, что я вру. Я все время вру о тех трех днях. Возможно, дело в том, что я не могу объяснить произошедшее. Все это попахивает мистикой и дурными предчувствиями. И главная роль в этой истории принадлежит мальчику из моего сна, который взял меня за руку, заставил подняться на ветку дерева и спросил: