Все случилось на Джеллико-роуд

— Может, она не хочет, чтобы ее нашли.

— А, то есть ты в тот раз читал ее мысли? Поэтому позвонил в школу?

— Нет, но, предположим, я читал твои, и они говорили: «Что бы я там ни нашла, это убьет частичку меня». И я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Что если сможешь найти Ханну, найдешь и свою мать.

— Ты ошибаешься, — говорю я, но возвращаюсь к нему, и мы сворачиваем на тропу, которая ведет к гаражу.

И он действительно ошибается. Потому что я думала совсем наоборот. Если я найду мать, она приведет меня к Ханне.

Мы сворачиваем с Джеллико-роуд, останавливаемся возле дома Сантанджело и пишем ему, чтобы вышел к нам. Он появляется на пороге босой и заспанный, и Григгс выходит из машины пожать ему руку. Они какое-то время болтают, но мне не хочется присоединяться к ним. Я боюсь, что оба попытаются отговорить меня от этой затеи. Сантанджело подходит к моему окну и заглядывает в машину.

— Я, как только пришел домой, записал тебе диск, — говорит он, передавая мне его.

Я киваю.

— Держи, — добавляет он, вкладывая мне в руки несколько купюр. — Это доля за клуб. Наш рядовой Джо брать отказывается.

— Нет.

— Да. Потом вернешь. Вам один бензин обойдется в целое состояние, и я не могу пообещать, что эта машина протянет всю дорогу.

Григгс открывает свою дверь.

— Нам пора.

Сантанджело просовывает голову в окно и обнимает меня.

— Раффи меня убьет, — шепчет он.

Он обходит машину и останавливается рядом с Григгсом. Оба неловко мнутся, не в состоянии признать, что давно стали друзьями. Через несколько секунд они пожимают друг другу руки.

— Ты же знаешь, что сейчас начнется. Все дерьмо полетит в тебя, — предупреждает Григгс, садясь в машину.

— С сержантом я разберусь. Но вот что я вам скажу: у вас три дня. Если не вернетесь через три дня, я им расскажу, где вы.

— Договорились, — говорит Григгс, и я киваю.





Глава 22




Где-то по дороге в Сидней я начинаю плакать и, как мне кажется, не могу остановиться. Григгс касается моей щеки, а потом опускает руку и сжимает мои пальцы. Мы какое-то время молчим. Как тогда, в поезде, меня охватывает ощущение цельности, и я снова удивляюсь, что это происходит именно тогда, когда я обращаюсь к своим самым отрывочным воспоминаниям.

Мы слушаем диск, который записал для нас Сантанджело. Немного Guns n’Roses, Кенни Роджерса и The Waterboys, а также три-четыре песни о неприлично трагичной зависимости в любви. Я замечаю улыбку на лице Григгса и тоже улыбаюсь.

У нас в общем-то нет никакого особенного плана. Проще всего было бы переночевать у Григгса дома, но он знает, что его мать позвонит Бригадиру, едва увидев нас на пороге, а мне обещали три дня без давления логики и чужого авторитета. Так что следующие семьдесят два часа мы должны провести на моей территории, играя по моим правилам. Но вспомнить все не так-то просто. За время жизни с матерью я переезжала не меньше восьми раз, потому что она была убеждена, что за нами кто-то гонится. Помню, как однажды я заснула в заброшенном доме в Мельбурне, а на следующее утро проснулась в Аделаиде. В другой раз я жила у приемных родителей. Не помню, сколько мне тогда было лет, но помню их доброту. А еще помню, как проснулась в полицейском участке. Не знаю, как я туда попала, но дорога обратно к матери показалась мне очень длинной, и теперь я понимаю, что это был полицейский участок в Джеллико.

Мое первое отчетливое воспоминание о времени и месте — больница, куда я попала в четыре года из-за астмы. На стенах были нарисованы звери и деревья, и мне казалось, что на одном из деревьев среди веток прячется мальчик. После этого я его больше не видела, пока не переехала к Ханне. Но только я никогда не боялась его и не считала происходящее странным. Я думала, что все живут так же, как мы. Потом мать в период относительной трезвости научила меня читать, и я поняла, что с нашей жизнью что-то не так. Теперь, вспоминая об этом, я поражаюсь тому, что когда мать бросила меня в магазине на Джеллико-роуд, ей было всего двадцать восемь. И, что еще более странно, Ханна была даже моложе.

Я сплю, и это довольно дикое ощущение, потому что ты вроде бы уверен, что не спишь, но в итоге словно попадаешь в машину времени: смотришь, а прошло уже три часа. Утреннее солнце ослепляет, и я чувствую неприятный привкус во рту.

— Ты пускала слюни, — говорит Григгс. Он выглядит усталым, но довольным.

— Спасибо, что сообщил.

— Энсон Чои всю дорогу в автобусе пускал слюни мне на плечо, — добавляет он, глядя на меня. Я понимаю, что он хочет сказать что-то еще.

— Что? — спрашиваю я.

— Полчаса назад мы проехали Ясс.

Я улыбаюсь. Прошло три года, и мы продвинулись вперед, оставив позади город, где нас обнаружил Бригадир.

— Если бы ты не вел машину, я бы зацеловала тебя до потери пульса, — говорю я ему.

Он резко сворачивает на обочину и тормозит.

— Сейчас я ее не веду.




Все, что я помню о Сиднее из моей прошлой жизни, — то, что последнее наше место жительства находилось рядом с Кингс-Кросс. В какой-то момент мы оказываемся на восьмиполосной дороге в центре утренней пробки. Я вижу рекламу кока-колы и, к моему изумлению, воспоминания начинают возвращаться.

— Мы жили где-то здесь, чуть левее. А когда-то у нас была квартира прямо за этой вывеской.

Меня впечатляет умение Григгса водить машину в городе. У меня город вызывает чувство клаустрофобии. Я будто в клетке. Водители с нетерпением жмут на клаксоны, и кругом полно указателей и стрелочек. Мы кружим по городу целую вечность, пытаясь найти место, где припарковаться. Кругом стоят счетчики. Григгс решает, что лучше оставить машину на тихой улице в пригороде.

— Где, например? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я не хочу, чтобы меня видели вблизи от дома. Все всех знают.

— А где твой дом?

— Ватерлоо. Минут пять отсюда.

— Ватерлоо… Тяжело там жить?

— Нет, но не всем живется хорошо. Однажды я тебя туда отвезу.

— Поверни налево, — предлагаю я. — Наверняка найдется несколько улиц без счетчиков.

Машина уже совсем плоха, и мне жаль Сантанджело, ведь он, наверное, знал, что семичасовая поездка уничтожит машину, но все равно позволил нам ее взять. Мысль о нем заставляет меня вспомнить о Раффи и подумать, как сейчас все в школе собираются на занятия. Интересно, о чем они думают? Я оставила записку, в которой сообщила, что вернусь через пару дней. Я уже скучаю по ним: по Раффи, Джессе и Бену, даже по мистеру Палмеру и бедняжке Хлое П., по остальным одиннадцатиклассницам нашего факультета и по десятому классу, который обожаю за неуемную энергию. Я даже скучаю по Ричарду.

После того как мы наконец припарковали машину, Григгс включает практичность — настоящий сержант-майор. Я вижу, что он на взводе. Это мир, который он не в состоянии контролировать, в отличие от территориальной войны и подчиняющихся ему кадетов.

— Начнем с людей, которых ты помнишь, с знакомых мест. Дома, где ты жила, магазины на углу. Рестораны.

Но я понятия не имею, с чего начать, ведь я ничего не узнаю. Даже когда мы находим смутно знакомую мне детскую площадку, я вижу, что и ее саму, и окружающие террасы успели обновить. Все выглядит дорого и модно, и это начинает сбивать меня с толку. Поразительно, как здесь все переделали. Появились рестораны, кафе и огромный международный отель.

— А куда же делись другие люди? — спрашиваю я у Григгса. — Те, у которых были только пакеты и тележки со всем их имуществом. Получается, им сказали: «Уходите, здесь нельзя быть бездомными»?

— Давай перекусим. Ты с прошлого вечера ничего не ела.

Я не отвечаю, понимая, что совершила большую ошибку. Григгс берет меня за руку, но я вырываюсь. Я чувствую, как нарастает тревога, и от этого становлюсь дерганой и сердитой.

— Ты никогда не ела в здешних ресторанах? — спрашивает он.

— Джона, кто вообще ест в ресторанах? — не выдерживаю я. — Я вообще ни разу в жизни там не бывала. Перестань задавать дурацкие вопросы.

— Я спрашиваю только потому, что кто-то может узнать тебя и что-нибудь нам подсказать, — терпеливо объясняет он.

Внезапно все в нем начинает меня раздражать. Его практичность, его терпение, его джинсы и темно-синяя футболка. Я хочу, чтобы он переоделся в форму. Я знаю, как вести себя с тем Джоной Григгсом. Без формы он уже не играет роль, а настоящий Джона Григгс намного страшнее, чем предводитель кадетов. Его эмоции становятся в тысячу раз реальнее.

Я смотрю на него. Его выражение лица как бы говорит: «Что такое?»

— Куда бы мы ни пошли и кого бы ни встретили, обещай, что не станешь осуждать мою мать.

Он молчит.

— Обещай.

— Я не могу, — говорит он раздраженно, даже пренебрежительно. — Даже не проси.

— Это бессердечно.

— Ладно. Как хочешь это назови, но ты рассказала мне слишком много такого, чего я никогда не смогу ей простить.

— Я уже жалею, что сказала, — срываюсь я.

— Но ты сказала, — бросает он в ответ, — так что иди поищи кого-нибудь еще, кто сможет полюбить и простить ее, потому что я не смогу.

— Тогда зачем ты здесь? — Я перехожу на крик, сама не зная почему. Ругаться в Сиднее посреди улицы — это последнее, чем я хочу заниматься.

Григгс останавливается и смотрит на меня.

— Я здесь ради тебя. Ты мой приоритет. Твое счастье каким-то долбанутым образом связано с моим. Пойми ты уже это, дубина. Хотел бы я, чтобы все было иначе? Да, черт возьми, но, боюсь, это уже на всю жизнь.

— Ого! — саркастично замечаю я. — Слишком много романтики за один день.

— Хочешь романтики — иди к Бену Кэссиди. Может, он будет с тобой сюсюкать или сыграет что-нибудь на скрипке. Я тебе романтики не обещал. И хватит искать повод на меня разозлиться. Я не виноват, что тут перестроили весь район. Я просто спросил про рестораны.