Все случилось на Джеллико-роуд

— Джон Палмер скоро приедет. Ничего с ней не случится.

Бригадир продолжает смотреть на меня, будто стремится запомнить все в подробностях. Когда он отворачивается, мне кажется, что прошел миллион лет.

— Слышал, вы задержитесь на пару недель, — говорит Сантанджело-старший, и оба направляются к выходу. Только тогда Джона Григгс немного расслабляется.

— С каких это пор настоящие армейские бригадиры занимаются кадетами? — спрашивает Сантанджело.

— Они не занимаются.

Я вижу, что Григгс озадачен появлением Бригадира. Он бросает взгляд на меня, и я отхожу к другой стене камеры, устраиваясь как можно дальше от них.



В тюрьме не так уж плохо, особенно если привык к отстойной школьной еде и вдруг тебе привозят вкуснятину из тайского ресторана.

— Как поживает Ханна? — спрашивает отец Сантанджело, когда приносит мне ужин.

— Вы знакомы с Ханной?

— Она была не старше тебя, когда мы познакомились.

Я пожимаю плечами.

— Она уехала.



Звонит телефон, появляется другой полицейский, держа в руках трубку.

— Это Клара, — говорит он отцу Сантанджело. — Хочет поговорить с Чезом.

Тот протягивает руку между прутьями решетки и берет телефон. Джона Григгс хмыкает и поудобнее устраивается на койке, а Сантанджело тем временем пытается говорить как можно тише.

— Привет… Слушай… Я знаю… Ну да, как будто я специально, мам… Ладно… Что?! Не ходи к ним… Она врет… Только прикидывается милой перед… Отлично, то есть ты веришь ей, а родному сыну нет?.. Нет. Он ведет себя как чудила… А вот я не говорил, ты сама сказала!.. Ну и ладно, значит, ты за него, а не за меня.

Он отдает телефон отцу и бормочет с надутым видом:

— Просит, чтобы ты не забыл купить хлеба.

К десяти вечера я даю себе торжественное обещание никогда не совершать преступлений, потому что тюрьма — это самое скучное место на свете. Скучнее, чем в школе Джеллико в воскресное утро. Так скучно, что, когда Сантанджело подходит к решетке между нашими камерами, я даже рада возможности поговорить.

— Жвачку будешь?

Я протягиваю руку и беру одну пластинку. Вблизи Сантанджело очень симпатичный, и мне становится любопытно, что у них там за история с Рафаэллой, но не осмеливаюсь спросить. Сантанджело как-то по-особенному на меня смотрит. Не как извращенец или кто-то, кого я интересую как девушка. Он смотрит на меня так же, как тогда на переговорах. Как будто хочет что-то рассказать или спросить, но не знает, как это сделать.

— Выкладывай, — говорю я.

— Что выкладывать?

— То, что ты так хочешь мне сказать.

Он уже готов начать отпираться, но потом вдруг передумывает.

— Тот человек… Отшельник? Отец иногда брал меня с собой его проведать.

Я подхожу ближе. В школе Джеллико никто даже не упоминал об Отшельнике. Эту проблему они решили просто: сделали вид, что ничего не было.

— Ты знал его?

Сантанджело кивает.

— Он был немного сумасшедший. Ну, знаешь, обсессивно-компульсивное расстройство, вроде того. Он забирался на дерево и прыгал в реку в одном и том же месте, а потом позволял течению нести его. Я думал, он погибнет именно так, а не…

Какое-то время мы молчим.

— Что ты помнишь о том дне? — спрашивает Сантанджело.

Только то, как я очнулась в кровати Ханны и услышала не то плач, не то звериный вой. Я помню, как открыла глаза и увидела ее размытую фигуру. Она обнимала какого-то мужчину. Он прижимал ее к себе, и оба были вне себя от горя. Я подумала, что это, возможно, какой-нибудь друг Отшельника. Помню, что больше никогда не видела одежду, в которой была в тот день, о чем очень жалела. Мне так нравилась моя футболка с котом Феликсом и серые джинсы, но, когда я спрашивала про них у Ханны, она просто качала головой.

— Что сказал твой отец? — спрашиваю я вместо ответа.

Сантанджело не смотрит на меня.

— Не знаю. Просто сказал, что было очень неприятно, — бормочет он.


— Как это — неприятно? В каком смысле?

Он поднимает взгляд.

— Ну… неприятная работа.

Я вижу, что Джона Григгс встает с койки и подходит к нам.

— Ты зачем ей это говоришь?! — рявкает он на Сантанджело.

Тот не обращает внимания.

— Мой отец плакал… До этого я никогда не видел, чтобы он плакал… Он сказал, что у Отшельника был ребенок…

Меня охватывает тошнота. До сих пор Отшельник существовал для меня в отрыве от жизни. Просто сумасшедший, который жил в зарослях кустарника. Но знать, что он оставил кого-то после себя… Мне в голову вдруг приходит ужасная мысль.

— Он был моим папой? — шепчу я. — Это сказал твой отец?

— С чего ты взяла? — удивленно спрашивает Сантанджело.

Григгс хватает его за руку.

— Она нервничает из-за тебя.

— А тебе какое дело? Ты ее вообще не знаешь.

Я чувствую, как сжимается горло, и знаю, что сейчас произойдет. Пытаюсь отыскать свой рюкзак, чтобы достать ингалятор, но понимаю, что он сейчас у копов.

Джона Григгс вглядывается в меня несколько секунд, а потом хмурится.

— Присядь, а то упадешь в обморок.

От жвачки во рту появляется приторный вкус, и в следующую минуту я начинаю давиться слизью.

— Посмотри, что ты натворил, ублюдок!

Я вижу, что оба они прилипли к разделяющей нас решетке. Рвота не прекращается, меня выворачивает наизнанку, и я не могу вдохнуть. Горло сдавлено, и я чувствую запах крови Отшельника, этот тошнотворный сладкий запах; я вдруг вижу, как она покрывает мою одежду, вижу Отшельника в тот жаркий солнечный день, слышу его шепот. Я стараюсь не открывать глаза, но не получается, и повсюду я вижу ошметки, а капли крови летят мне в лицо, и я не могу вдохнуть. Я слышу, как Джона Григгс что-то кричит, а Сантанджело зовет: «Папа, сюда, скорее!» Я издаю булькающие звуки, потому что не могу дышать, и, хотя я отвернулась от решетки, когда меня начало рвать, я чувствую, как меня обхватывают чьи-то руки, тянут на себя, потом обхватывают поперек груди, и чьи-то губы шепчут… шепчут… Джона Григгс шепчет:

— Просто дыши, дыши, давай, Тейлор, дыши… Дыши.



Мистер Палмер вытирает мне лицо. Сантанджело-старший тоже здесь, дает мне стакан воды и помогает пить. Я глотаю воду, чувствуя себя слабым и жалким слезливым созданием.

— Поехали домой, — тихо говорит Джон Палмер. — Встать сможешь?

Я киваю.

— Простите, что все перепачкала, — говорю я отцу Сантанджело.

Он улыбается.

— Переживем.

Мы проходим мимо второй камеры, и я вижу, что Сантанджело сидит на полу спиной к решетке, уронив голову на руки, а Джона Григгс стоит и смотрит на меня. Так же, как тогда, на платформе. Как когда мы лежали рядом в поезде, направлявшемся в Ясс. Смотрит так, будто никогда не отводил взгляд. На мгновение маска сползает с его лица, но к этому моменту я уже выхожу за дверь.



Только на Джеллико-роуд мистер Палмер наконец обращается ко мне.

— С Ханной все в порядке.

— Откуда вы знаете? — спрашиваю я, приподнимая голову, которую прислонила к окну.

— Я поговорил с человеком, который ее знает. Она в Сиднее, ухаживает за больной подругой…

Внезапно у Ханны откуда-то появились все эти «друзья». Друзья, которые знают ее с семнадцати лет. Друзья, которые передают письма. Друзья, которые болеют.

— Кто это? Вы не понимаете. Я знаю всех, кого знает она.

Мистер Палмер что-то от меня скрывает. Я вижу, что он не смотрит мне в глаза, и это пугает. Он, похоже, замечает и в очередной раз удивляет меня своей добротой.

— Она называет свою подругу «миссис Дюбоз». Это все, что мне известно.