Впусти меня
Часть 32 из 107 Информация о книге
– А может, их стоит… – Конечно, я просто ждал тебя. Он, похоже, не агрессивен. Холмберг обернулся к троим мужчинам и вежливо добавил: – Мы с вами свяжемся. Сейчас вам лучше поехать домой. Ах да, вот еще что. Я понимаю, что это непросто, но постарайтесь не обсуждать происшедшее между собой. Мужик без штанов криво улыбнулся в знак согласия: – Вы хотите сказать, кто-то может нас услышать? – Нет, но под влиянием друг друга вы можете решить, что видели то, чего на самом деле не было. – Ну уж нет! Я знаю, что видел, и такого извращения я в жизни не… – Поверьте, это случается с лучшими из нас. А теперь прошу извинить. Спасибо за помощь. Мужчины двинулись по коридору, что-то бормоча. Холмберг умел разговаривать с людьми. В общем он в основном этим и занимался. Ездил по всяким школам и рассказывал про наркотики и работу полиции. На дело он в последнее время выезжал нечасто. Из раздевалки послышался металлический лязг, будто уронили лист железа. Стаффан вздрогнул и прислушался. – Не агрессивный, говоришь? – Говорят, серьезные телесные повреждения. Вроде как облил лицо кислотой. – Зачем? Лицо Холмберга поскучнело, и он повернулся к двери. – Пойдем узнаем. – Вооружен? – Похоже, что нет. Холмберг указал на мраморный подоконник, где лежал большой кухонный нож с деревянной ручкой. – Пакета у меня не было. К тому же тот молодец без штанов успел его весь излапать к тому времени, как я пришел. Ладно, потом разберемся. – И что, так и оставим его здесь лежать? – У тебя есть другое предложение? Стаффан покачал головой и сейчас, в тишине, вдруг различил две вещи. Слабый прерывистый свист из раздевалки. Ветер в трубе. Треснувшая флейта. Этот звук – и запах. Запах, который он сначала счел примесью хлорки, пропитавшей все здание. Но это было что-то другое. Резкая, едкая вонь, щекочущая ноздри. Стаффан поморщился. – Ну что, заходим?.. Холмберг кивнул, но с места не двинулся. Жена, дети. Все понятно. Стаффан одной рукой вытащил из кобуры пистолет, другой нажал на ручку двери. Третий раз за все двенадцать лет службы в полиции ему приходилось входить в помещение с оружием на изготовку. Он не знал, правильно ли поступает, но упрекнуть его было некому. Убийца малолетних. Взаперти, должно быть, в полном отчаянии, да еще и с тяжелыми повреждениями. Он сделал знак Холмбергу и открыл дверь. Вонь ударила в нос. В ноздрях защипало так, что прошибли слезы. Он закашлялся. Выудил из кармана носовой платок и прикрыл им рот и нос. Несколько раз ему приходилось помогать пожарным тушить горящие дома, и ощущения были похожими. Но здесь никакого дыма не было, только легкий пар, витающий в воздухе. Господи боже, что это?! Монотонный прерывистый звук по-прежнему доносился из-за ряда шкафчиков для одежды. Стаффан знаками велел Холмбергу обогнуть шкафы с другой стороны, чтобы перекрыть все входы и выходы. Дойдя до конца ряда, Стаффан заглянул за угол, держа пистолет у бедра. Он увидел перевернутое жестяное мусорное ведро, а рядом с ним – обнаженное тело, распростертое на полу. Холмберг выглянул с противоположной стороны и махнул Стаффану рукой, – мол, порядок; судя по всему, им сейчас и правда ничего не угрожало. Стаффан ощутил укол раздражения – теперь, когда опасность миновала, Холмберг надумал вдруг взять командование в свои руки. Стаффан выдохнул через носовой платок, отнял его ото рта и громко произнес: – Внимание! Это полиция! Вы меня слышите? Человек на полу не реагировал и лишь продолжал издавать этот странный монотонный звук, уткнувшись лицом в пол. Стаффан сделал пару шагов вперед. – Поднимите руки так, чтобы я их видел. Мужчина не двигался, но, приблизившись к нему, Стаффан увидел, что он дрожит всем телом. Вся эта канитель с поднятыми руками была ни к чему. Одной рукой он обнимал мусорную корзину, другая лежала на полу. Ладони опухли и потрескались. Кислота… На что же он должен быть похож? Стаффан снова поднес платок ко рту и приблизился к преступнику, одновременно убирая оружие в кобуру, – если что, Холмберг прикроет. Тело судорожно подрагивало, и каждый раз, когда кожа соприкасалась с кафельным полом, слышалось тихое хлюпанье. Ладонь на полу билась, как рыба на суше. И этот бесконечный вой прямо в пол: «Э-э-э-и-и-и-э-э-э-и-и-и…» Стаффан сделал знак Холмбергу, стоявшему в паре шагов, чтобы тот не приближался, и склонился над телом. – Вы меня слышите? Человек умолк. Тело его изогнулось в судороге, перевернувшись на спину. Лицо. Стаффан отшатнулся назад, потерял равновесие и грохнулся на копчик. Он еле сдержался, чтобы не закричать, когда боль отдалась в пояснице. Он закрыл глаза. Снова открыл. У него же нет лица! Стаффану приходилось как-то видеть наркомана, в состоянии аффекта разбившего лицо об стену. Он видел сварщика, начавшего сваривать бензобак, не слив из него бензин; бензобак взорвался прямо ему в лицо. Но все это меркло по сравнению с представшим перед ним зрелищем. Нос разъело до основания, на его месте зияли только дыры в черепе. Рот превратился в кровавое месиво, губы склеились, и лишь в углу виднелась кривая щель. Один глаз вытек на остатки щеки, но другой… другой был широко открыт. Стаффан уставился в этот глаз, единственное человеческое, что узнавалось в этой бесформенной массе. Глаз был налит кровью. При каждой попытке моргнуть на зрачок опускался обрывок века и тут же снова исчезал. Там, где полагалось быть остальному лицу, торчали хрящи и кости, выглядывавшие из-под лоскутов плоти и черных обрывков ткани. Обнаженные блестящие мышцы сокращались и разжимались, подергиваясь, будто на месте головы вдруг оказался клубок искромсанных на части угрей, бьющихся в предсмертных судорогах. Его лицо – то, что когда-то было лицом, – жило своей жизнью. Стаффан почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и его бы несомненно вырвало, если бы силы организма не были сосредоточены на острой боли в позвоночнике. Он медленно подтянул ноги и встал, держась рукой за шкаф. Все это время залитый кровью глаз смотрел на него не отрываясь. – Ах ты черт… Холмберг стоял, опустив руки, и смотрел на изуродованное тело. Пострадало не только лицо. Кислота попала и на грудь. Кожу на одной ключице разъело так, что часть белой как мел кости торчала из кровавой каши. Холмберг покачал головой, то поднимая, то снова опуская руку. Прокашлялся. – Вот черт… * * * Часы показывали одиннадцать, и Оскар лежал в своей постели. Тихо постучал в стену, выстукивая буквы: Э-Л-И… Э-Л-И… Тишина. Пятница, 30 октября Мальчишки из шестого «Б» стояли, выстроившись в шеренгу у входа в школу, дожидаясь учителя физкультуры Авилу. В руках у каждого был пакет или сумка со спортивной одеждой – упаси господь кого-нибудь забыть форму или прогулять урок физкультуры без уважительной причины. Они стояли на расстоянии вытянутой руки, как физрук научил их на самом первом занятии в четвертом классе, когда ответственность за их физическое воспитание, до тех пор входившая в обязанности классной руководительницы, легла на его плечи. – Выстроиться в шеренгу! На расстоянии вытянутой руки! Во время войны физрук Авила был пилотом. Пару раз он развлекал мальчишек рассказами о воздушных боях и экстренных посадках на пшеничном поле. Это произвело впечатление. Физрука уважали. Класс, считавшийся сложным и неуправляемым, послушно выстроился, мальчишки стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, хотя физрук еще даже не появился. Все знали: если строй покажется ему недостаточно ровным, он может заставить их стоять на месте лишние десять минут или отменить обещанный волейбольный матч, заменив его подтягиванием и отжиманиями. Оскар, как и все остальные, его побаивался. Вряд ли физрук, с его коротко стриженными седыми волосами, орлиным носом, спортивным телосложением и железными мускулами, способен был полюбить или хотя бы понять слабого, полного, забитого ученика. Но, по крайней мере, на уроках физкультуры всегда царил порядок. В присутствии учителя ни Йонни, ни Микке, ни Томас никаких вольностей себе не позволяли. Юхан вышел из строя и бросил взгляд на школу. Затем вскинул руку в нацистском приветствии и произнес: