Вор и тьма

Бракемарт отразил выпад Герингена и через миг парировал следующий. Кровь и песок! Имперец едва не зацепил меня! Я поставил блок, отбивая очередной наскок графа.

Генрих фехтовал лучше. Я понял это почти сразу, и очень скоро для меня схватка свелась к обороне. Я слышал собственное тяжелое дыхание, а это значило, что начинаю уставать. Проклятый пепел! Генрих еще и крепче! Выглядит он свежо. Скалит зубы, в глазах горит лютая злоба; он бьется, чтобы убить меня. Я же рубился за Тейвила. Ради мести! Чувства взяли верх над разумом, я ринулся на огсбургца, не думая ни о чем, кроме как наказать за предательство. Я забыл про Дар имперца, хотелось только проткнуть его саблей, но скоро Генрих фон Геринген охладил мой пыл. Зря вор воспылал праведным гневом! Ох зря!

Дьявол! Я купился на ложный замах и ударил клинком в пустоту, а меч полковника дотянулся до моего левого плеча, оставив глубокий порез. Хлынула горячая кровь, одежда вмиг напиталась ею. Плохо дело! Долго с такой раной я не протяну – мои силы утекают с каждой каплей крови. Я проигрываю и на кону моя жизнь!

Но ведь и я не лыком шит! Старик не скупился на учителей, я обучался всем известным наукам, включая фехтование. Уроки мастера Леззаро, первого клинка Семиградья, были в числе любимых, и благородный Торе Леззаро часто хвалил меня, тогда еще зеленого новичка Николаса Гарда. Потом пришли годы без ночных крыс – время одиночества, когда мог рассчитывать только на собственный кинжал и шпагу. Затем – Костяной Краб, черный пиратский флаг и безумство абордажа. Нет, легко меня не возьмешь!

Я кинулся в отчаянную атаку, вложив в нее все свои умения и немалый опыт, обретенный за месяцы флибустьерства, и даже удалось потеснить имперца. Но не ранить его! Проклятье! Он снова контратакует, а я отступаю. Я попятился в сторону от реки, увидел неподвижно лежащего Тейвила.

Еще одна серия атак Герингена. Отбился, хотя и с превеликим трудом! Имперец отскочил назад, не сводя с меня взора, сплюнул и провел языком по пересохшим губам.

– Скоро прикончу тебя, – пообещал полковник, однако не нападал.

Он восстанавливает сбившееся дыхание! Возможности имперца тоже не безграничны, вот только отсчет мгновений – на стороне моего противника. Я покосился на рану – кровь не останавливается, в моем распоряжении совсем немного времени. Нужно идти вперед! Но я поддался малодушию, не смея шагнуть навстречу графской стали.

– Всё! Довольно! – прогремел бас гнома.

Зависнув над лейтенантом, Барамуд то мял кушак, то запускал лапу во взъерошенную бороду. С широких плеч свисал мокрый плащ. Гном дважды пытался вмешаться в схватку, и если в первый раз я чуть не подловил отвлекшегося имперца, то при второй гномьей попытке едва не досталось уже мне. Тогда Барамуд отстал.

– Хватит! – вновь потребовал гном.

– Черта с два! – хрипло рассмеялся имперец. Генрих указал мечом в мою сторону: – Он мой!

Полковник глянул за спину Барамуда, и мерзкая улыбка сошла с его лица. На этот берег возвращались все остальные из нашего поредевшего отряда. Эльф, толстяк, церковник и орк вновь разделись и вошли в воду. Подняв над головой лук и колчан, первым ступал Крик.

А я прыгнул к Герингену, пока еще мог дотянуться до него. Меня прикончит если не сталь, то потеря крови. Нерешительность либо, если хотите, трусость становилась слишком большой роскошью.

– Ах ты ж!.. – зашипел огсбургец.

Мой напор оказался неожиданным для противника и на редкость удачным для меня. Имперец на один краткий миг потерял равновесие и, уворачиваясь от моего выпада, взмахнул левой рукой. Бракемарт рассек ее с внутренней стороны, чуть выше запястья. Я увидел его кровь! Наши шансы почти сравнялись!

– Нравится?

Я чуть не поплатился, чудом уйдя от укола, нацеленного в сердце. Натиск полковника возрос многократно. Бег времени исчез для меня, мир сузился до пятачка на песчаном берегу, где звенело железо, и, признаться, в эти мгновения я прощался с жизнью. Я сдерживал меч Герингена из последних сил!

Полковник вдруг отступил на насколько шагов назад. Я выставил перед собой саблю; пот, стекающий со лба, застилал глаза, и я не понимал, почему имперец взял паузу.

– Да чтоб вас! – Изливая поток брани, Геринген отходил назад, волоча правую ногу. Взгляд имперца стал как у загнанного зверя. В бедре Генриха торчала эльфийская стрела.

– Уймитесь! – меж мной и графом появился Барамуд с зажатым в лапищах оружием – клевцом и секирой.

Схватка окончена – полковник более не опасен. Забыв, что всего несколько секунд назад считал себя мертвецом, я боролся с искушением броситься вперед и добить Герингена. Однако Барамуд перехватил мой взгляд и махнул клевцом в сторону реки.

Эльф здесь, на берегу. Он в одной набедренной повязке, и новая стрела уже лежит на тетиве.

– Следующий выстрел – для тебя, Гард, – произнес Барамуд, и он не шутил.

– Дьявол с ним! – вогнав бракемарт в ножны, я уселся прямо на песок. Жадно хватал ртом холодный воздух. Жив!

– Лови! – Барамуд бросил мне невесть откуда взявшийся моток бинта.

Я не стал разматывать белые тканевые полоски и просто приложил их к разрезу на плече. Поморщился от боли – рана дала о себе знать.

– Спасибо, – пробормотал я, однако гном меня не услышал. Бородач осыпал проклятиями имперца, который пообещал проткнуть любого, кто приблизится к нему хоть на шаг.

– Сиди смирно, – вывалив пуд брани и успокоившись, гном велел имперцу не дергаться, – не то Крик вскроет тебе горло. Уж поверь, он делает это не хуже, чем стреляет. Бросай меч!

Генрих затравленно смотрел на приблизившегося к нему эльфа. Перворожденный улыбался, и от его улыбки веяло смертью. В руках покачивались два охотничьих ножа. Крик любит убивать людей, нашу расу он явно не жалует. Эльф ждал только повода, чтобы пустить ножи в дело; лик перворожденного потерял бесстрастность. Я видел его таким лишь единожды, когда Крик добивал раненых крысоловов на дороге в аббатство Маунт.

– Ну! – рявкнул гном.

Генрих фон Геринген бросил оружие. Барамуд начал сноровисто бинтовать его руку, а после велел лечь на спину.

– Давай, Крик! – Гном вдруг навалился на устроившегося на земле графа, прижав того к песку.

– А-а! – завопил полковник.

Эльф выдрал из его ноги стрелу. Вместе с мясом! И это не преувеличение!

– Проклятье! – вырвалось у меня. Боль Герингена должна быть адской!


Перворожденный обратил взор в мою сторону и снова улыбнулся. Чтоб тебе провалиться! Не испытывая никаких теплых чувств к имперцу, я вовсе не желал ему пыток, а способ, каким извлекли стрелу, иначе не назовешь.

– Всё-всё… – бубнил гном, занявшись ногой графа, – не скули.

К чести полковника, он сцепил зубы и замолчал.

Глядя на гнома в мокрых одеждах и эльфа, разоблаченного практически полностью, я невольно поежился. Как они не мерзнут? Однако и Барамуд, и его раб не обращали никакого внимания на холод.

– Гард!

Ко мне спешил отец Томас. На церковнике снова привычный наряд – темно-коричневая ряса поверх шерстяного камзола; над сердцем – красный крест инквизиции.

– Держи. – Монах протянул гостию.

– Зачем? Собираетесь литургию устроить?

Сказанное прозвучало довольно неуважительно к слуге Матери Церкви и ее таинствам. Но, право слово, совершенно невдомек, зачем мне этот плоский белый кружочек из пресного теста, который священники кладут в рот прихожанам во время богослужения. Посиневшие от холода губы Томаса Велдона сжались, церковник смерил меня презрительным взглядом, который мог бы сразить верного раба Божьего. Только я вор, всего лишь вор.

– Не юродствуй!

– Но… – Я потерял много крови и сил, внутренне опустошен и не собираюсь демонстрировать лживую любезность.

– Это не гостия. Клади под язык и помалкивай, пока я не передумал. Я хочу тебе помочь!

– Лучше Ричарду!

– Ему ничем не помочь!

– Нет уж, святой отец. – Сказанное инквизитором обозлило меня. Томас Велдон – сильнейший маг-врачеватель, и он попытается спасти лейтенанта, либо я неблагодарный ублюдок. Я не забыл, как Ричард встал за меня против людей Пола Губошлепа.

– Даже если я залечу его раны, – заговорил холодным тоном инквизитор, – он обречен. После укусов упырей Тейвилу жить и быть человеком – от силы три или четыре дня.

– Так дайте Ричарду эти дни! – огрызнулся я. – Хотя бы один день! И исповедуйте его!

Церковник молчал, не находя, что ответить. Томас Велдон не мог отказать в праве на отпущение грехов перед смертью.

– Хорошо, – сказал он, соглашаясь, и, отведя взор, негромко добавил: – Только лучше бы он был уже мертв.

– Святой отец, – мне крайне не понравилось произнесенное инквизитором, – что это значит?

– Мы не в аббатстве Маунт… – священник осекся.

– Мы в Запустении!

– Хватит разговоров! – К отцу Томасу вернулась привычная непреклонность. – Чем дольше мы спорим, тем больше ты ослабеваешь. Тем больше моих сил уйдет на твою рану, а значит, Тейвилу может не хватить моих скромных возможностей. Но первым я буду исцелять тебя, Гард, и это мое последнее слово!

– Подчиняюсь вам, святой отец. Только прежде ответьте про Ричарда!

Я даже отступил от монаха.

– Хочешь знать? – Инквизитор побагровел от негодования; мое упрямство вывело его из равновесия. – Он будет умирать, и когда умрет, обратится в нежить. Боюсь даже представить, каким будет новый облик лейтенанта, когда он преставится в этих оставленных промыслом Божьим землях.

– А если он умрет сейчас? Тоже обратится?

– Если он умрет сегодня и до захода солнца, то преставится еще человеком, и у меня будет время упокоить его душу. Но завтра его смерть будет означать обращение! Еще раз говорю тебе, Николас Гард: мы не в монастыре Маунт. Там бы мы могли… – Инквизитор снова оборвал сам себя. – Впрочем, мы не в аббатстве. Снова спрашиваю у тебя! Когда ему умереть? Сегодня или завтра?

– Завтра! И вы упокоите его душу!

– Хорошо, – сдался Томас Велдон. – Я помогу ему. Он будет жить еще несколько дней. Ты это хотел от меня услышать?

Я кивнул. Надеялся, что церковник ошибается и Тейвил выкарабкается, если дать ему шанс.

– Теперь – на колени!

Я подчинился, на сей раз не на словах, а на деле. Засунул под язык белую плоскую таблетку. Ожидал горечи во рту, однако она была лишена вкуса.

Монах возложил обе ладони на мои растрепанные волосы, зазвучала молитва. Я закрыл глаза; вернее, они прикрылись сами собой, веки вдруг отяжелели. Голос Велдона доносился как будто издалека, приглушенно. Я потерялся во времени и, кажется, вот-вот лишусь сознания. Я поплыл…

Неожиданно белый кругляш под языком напомнил о себе. Рот наполнился необыкновенно резким кислым привкусом. Я заморгал, мозги прочистились, окатило волной бодрости.

– Аминь. – Закончив с молитвой, отец Томас убрал руки с моей головы. – Можешь подниматься.

Вставая, я осторожно пощупал здоровой рукой левое плечо. Рана полностью исчезла, через прорезь в одежде не нащупывалось даже шрама, и только залитые кровью рубаха, камзол и плащ указывали, что я был серьезно ранен.