Во всем виновата книга

– Унижать людей опасно. Загнанный в угол человек становится животным.

Альтман кивнул:

– Вы правы. В таких случаях людям нужен герой, как я сегодня уже говорил. Прирожденный лидер. Но герой не может изменить судьбу нации.

Старик согласился:

– Мы искали такого человека. Действительно искали. Но вы совершенно правы. Он не смог бы ничего изменить. Историю творят великие силы, а не отдельные люди. – Он улыбнулся. – Вы так умны, герр Альтман, столько всего знаете.

Альтман постарался пропустить лесть мимо ушей.

– Я не марксист, – сказал он, – но кое в чем Маркс был прав. За великими событиями стоят великие силы. Человека несет река истории. Он не может управлять течением или изменить русло.

– Верно.

Старик мрачно, почти горько улыбнулся.

– В юности я мечтал изменить мир, – с грустью произнес он тоном маленького человека, который признается, что когда-то мечтал стать великим.

Этот тон настолько тронул Альтмана, что он похлопал старика по руке.

– Конечно. В юности все мечтают изменить мир.

– Но, слушая вас, я уяснил, что никто и ничто – ни человек, ни книга – не может изменить историю. Пустячные вещи изменяют другие пустячные вещи, только и всего. Как с теми баварскими парнями. Кто-то кому-то что-то прошептал или послал телеграмму, и для них все было кончено. – Он пристально посмотрел на Альтмана. – Они были маленькими людьми, и маленькая вещь отняла у них жизнь.

Альтману вновь стало не по себе под взглядом старика.

– А школьный задира может изменить жизнь только того, кого задирает, – добавил тот.

– Именно из таких пустячных вещей складывается история, – уверенно сказал Альтман. – Из миллионов незначительных действий маленьких людей, которыми движут великие силы.

Старик явно не собирался оспаривать точку зрения, с которой согласился раньше, поэтому Альтман сменил тему – просто из вежливости.

– И чем вы занимались после реальной школы в Линце?

Старик пожал плечами:

– Да так, ничем, пока не повзрослел. А когда повзрослел, всего лишь сменил имя.

Альтман испытал облегчение оттого, что старик отпустил пакет и резко перешел на другой предмет.

– Почему?

– Я ненавидел своего отца. Всегда ненавидел, но я ведь был обычным мальчишкой и считал, что надо уважать и слушаться его. Вы же знаете, каковы мы, немцы. Мы отлично умеем исполнять приказы.

– Наверное, вам было нелегко сменить имя и тем самым проявить неуважение к отцу.

– Очень нелегко. Отрекаться от отца всегда нелегко, даже если он – жестокий человек.

– И вы взяли другое имя?

– Да. Имя бабушки. Она была очень доброй, ласковой женщиной. Мне хотелось взять имя доброго и ласкового человека. – Мысли его явно витали в прошлом. – Я хотел, чтобы ее имя служило мне утешением, потому что дела мои шли плохо. У меня не было дома. Я питался объедками. Ходил в лохмотьях. Это ужасно – не знать, когда в следующий раз доведется поесть или помыться. Так ужасно, что можно сойти с ума. Возможно, я и вправду слегка свихнулся.

– После войны каждому из нас казалось, что у него больше нет дома, – сказал Альтман. – Наш мир был разбит вдребезги.

– Вы сошли с ума? – напрямик спросил старик.

– Нет.

– Вы знали, что такое бедность?

– Нет, не знал.

– Отец помогал вам?

– Да.

Альтман понял, что этот ответ ослабил его позиции: теперь он выглядел изнеженным баловнем. Ему не просто повезло больше, чем несчастному старику: ему повезло намного больше, прямо-таки до абсурда.

– Да, он помогал мне.

– Как именно?

– Он помог мне перебраться в Америку.


– Каким образом?

– Ну, у нас кое-что осталось после войны, – осторожно ответил Альтман. – Немного… денег.

– Но немецкие деньги обесценились после войны.

– У нас были и другие деньги, – еще более осторожно сказал Альтман.

– Другие деньги?

– Фунты. Франки. Доллары.

– Деньги победителей. У вашего отца их было много?

– Достаточно, – признался Альтман.

– Достаточно, чтобы вы перебрались из Германии в Америку?

Альтман кивнул.

Старик долго разглядывал его, прежде чем продолжить.

– Я не мог уехать из Германии. Разве что в Австрию, и то ненадолго.

– Ну, мы считали Австрию почти что Германией, – заметил Альтман. – Единство всех германских народов. По крайней мере, так гласили лозунги.

Старик кивнул:

– Да, я помню те лозунги.

– Австрия, – тихо прошептал Альтман, заблудившись в лабиринтах собственной памяти. – У отца было в Австрии дело. Я подумывал, не пойти ли по его стопам, но я был сделан из другого теста.

Альтман натянуто хохотнул и добавил:

– Я всегда был книжным червем. Хотел преподавать в университете, писать книги.

Он пожал плечами.

– Но больше всего я хотел их собирать. Особенно немецкие книги, – заключил он.

– Зов Отчизны, – прошептал старик.

Он пристально смотрел в пустую тарелку, словно прозревал в ней несбывшееся будущее.

– Зов Отчизны, – повторил Альтман. – Недурно сказано.

Он улыбнулся.

– Возможно, вам стоило стать писателем.

Старик провел скрюченными пальцами по свертку и растопырил их, как лапы паука.

– Это все, что у меня есть.

– Кажется, вы говорили, что ходите с ней уже давно?

– Я написал ее после войны. Она напоминает мне о прошлом.

Внезапно Альтман ощутил резкий укол страха, подобный электрическому разряду. На ум пришли слова старика о преступлении. Возможно, книга содержит признание в каком-то чудовищном деянии?

– В ней говорится о том, что творилось в нашей стране, – пояснил старик, и его глаза мрачно вспыхнули. – Вы наверняка это помните.

Разумеется, Альтман помнил, что творилось в Германии после войны. Экстремистские партии появлялись как грибы после дождя. На улицах лилась кровь. Страна трещала по швам.

– Германия стояла на краю пропасти, – сказал Альтман. – Коммунисты и фашисты делили власть. Два моровых поветрия… Тогда казалось, что все летит в тартарары.

– И поэтому вы уехали? Боялись того, что может случиться?

– Да, – признался Альтман.

– А я уехал из-за Эльзы, – сказал старик.

– Из-за Эльзы?