Во всем виновата книга

– Ни в жизнь. Ты это серьезно?

Я ему рассказал про «Книгу добродетелей». Кейси присвистнул и сказал:

– Я-то в книжках никогда силен не был.

Будто герой второсортного вестерна.

Помолчали немного – подумали, а потом он добавил:

– Матушка моя, Господь упокой ее душу и души всех бедолаг Кейси, иногда пела стих один из Йейтса[19]. Да, именно пела. Помню только: «Ведь на свете столько горя, нам и не уразуметь».

Слава тебе господи, хоть петь не стал. Мало я «Джеймисона» выпил, чтоб такое терпеть. Потом Кейси наклонился, положил лапищу мне на плечо и сказал:

– Фрэнк был не святой, но глубоко внутри оставался хорошим человеком.

У меня желчь взыграла, и я огрызнулся:

– Это как – типа добра желал?

Столько злобы было в голосе, что Кейси отшатнулся.

– Томми, Господи Иисусе, да ладно тебе, он же тебя любил.

Я ответил:

– На свете столько горя… Фрэнк от себя щедро добавил.

На том разговор и закончился.

Кейси велел не подставляться и звонить, если что понадобится. Я вышел из бара и на мгновение пожалел, что огорчил его, а потом подумал: «Это же моего папаши дружок, ну и черт с ним».

В папашиной книжке

была такая заметка на переплете:

«Сшито вручную – самый надежный и самый дорогой вариант. Страницы вшиваются специальным приспособлением».

А потом приписка отцовской рукой:

«Проверить блокноты фирмы „Молескин“, в которых писали Хемингуэй и Чатвин»[20].

Вот уж я озадачился.

И что вовсе странно: когда я держал книжку в руках, мне становилось, черт возьми, хоть и не хочется признавать,

спокойно?

Какого хрена?

Я полез в Интернет, набрал

www.realbooks.com[21].

Копался на разных сайтах, пока не нашел один, где рассказывалось не о том, что в книгах, а о том, из чего они.

Продрался через бесконечный тоскливый текст: как книги печатают, переплетают. Пробормотал:

– Ох уж эти библиофилы.

Это была последняя среда эпопеи в эпопее с добродетелью.

На последней странице папашиной книги приводились цитаты из двух стихотворений – «Небесной гончей» Фрэнсиса Томпсона[22] и «Александрии» Кавафиса[23]. А суть такая: вечно его гнали, жил он в ужасе и, что бы ни делал, от жизни убежать не мог. Типа раз напортачил, так и дальше всегда будешь портачить.

Неудивительно, что копы стреляются, если такое почитывают тайком на досуге.



У Сиси был выходной, и она пришла ко мне – в квартиру на последнем этаже коричневого нью-йоркского особняка, на которую я спускал свои сбережения. Разговорчива была не в меру, ей-ей. Спросила:

– На сколько ты клуб нагреваешь?

На хорошую такую сумму.


Я ответил:

– Если бы.

Сиси не стала настаивать.

Так посмотрела.

Меня прямо обожгло.

А потом и вовсе полыхнуло.

После я выкурил сигарету (очень редко это делаю). Сиси, прости господи, дала.

«Вирджиния слимс».

Не очень-то по-мужски. Она натянула мою выцветшую джинсовую рубашку. Сто лет уже у меня эта рубашка. Смотрелась в ней Сиси что надо – горячая штучка. От нее прямо пар шел, когда она пошла смешать пару шпритцеров с водкой.

Когда мы почти наигрались, Сиси взяла папашину книжку и спросила:

– Читаешь?

Что?

Я ей болван какой-нибудь безмозглый, что ли?

Эгей!

Пролистала книжку.

– Вот это словечко!

Я зашел в большую комнату (на мне была футболка «Янкиз» самого большого размера) и спросил:

– Что там?

Сиси прочитала:

– Несострадный.

– Это что еще, нафиг, такое?

Сиси вытащила из моего потрепанного собрания не менее потрепанный словарик, нашла слово и прочитала вслух:

– Испытывающий радость при неудаче другого.

Посмотрела на меня,

сказала:

– Брейди.

Я возражать не стал.

Сиси вручила мне стакан с коктейлем.

Холодный,

приятный,

как

надежда.

Вот так вот затейливо.

И так же долго.

Я сказал:

– Или мой старик.

Она уселась на диване в позе лотоса и смерила меня долгим взглядом.

Потом: