Ведьма Западных пустошей

А ведь он больше не должен общаться с Аделин. Не подходить, не говорить, не использовать ее способности в работе. Раскланиваться при встрече – вот и все. Потому что их зарождающаяся дружба – Бастиану хотелось надеяться, что это именно дружба, а не что-то большее, – подставит девушку под удар.

Паук, который с ним играет, может забрать ее – а потом подбросить Бастиану изувеченный труп.

Он снова провел ладонями по лицу, пытаясь стереть ощущение чужого взгляда. Полицмейстер и офицер спокойно ждали, что решит Бастиан, и это спокойствие понравилось ему. В нем видели не заезжего выскочку, который рвется устанавливать свои порядки, а человека, готового искать правду.

– Все-таки нужен карантин, – сказал Бастиан. – Всех девиц под замок, и артефакт для рассеивания чужой магии на дверь. И пусть папаши орут, сколько захотят. Они меня уже бесят, эти папаши.

Господин Арно вздохнул.

– У нас таких артефактов три на весь Инеген, – признался он. – Я заказывал весной еще один по линии полиции, так в столице орали до трясучки, что нам и так много. Куда вам, дескать, их девать в ваших лесах, медведей отгонять?

– Дорогая штука, – поддакнул офицер Бруни. – Но, может, папашки все-таки раскошелятся? Особенно после сегодняшнего… И нам всем спокойнее будет.

Бастиан кивнул и спросил:

– Где находится архив Инегена?

– При библиотеке, – ответил полицмейстер. – А что?

– Буду изучать родословную здешних дворянских семей, – произнес Бастиан и устало рассмеялся. – Должно же быть что-то общее!



Аделин вернулась домой на закате.

Нервное веселье, которое охватило ее после приключений в гостях у господина Шо, пробиралось по телу то лихорадочным жаром, то ознобом – и тогда Аделин брала с подноса бокал шипучего, делала глоток и твердила: все хорошо, все в порядке, Бастиан его найдет. Но хмель не брал ее, не помогал успокоиться, и дурное предчувствие лишь крепло с каждой минутой.

Кусь сел на ее плечо сразу же, как Аделин покинула дом Золли, и ей стало легче. Сычик привычно подержал ее клювом за мочку уха, одарил ненавидящим взглядом слугу, который открыл перед хозяйкой двери экипажа и угрожающе заахал, распушившись: просто так, на всякий случай, чтобы не забывали, кто тут главный.

– Кусенька, как хорошо, что ты здесь, – сказала Аделин, и экипаж двинулся в сторону дома.

Поселок тонул в сиреневых сумерках, окна в домах горели теплым золотом, вдоль улиц мягкими звездами вспыхивали фонари. Откуда-то доносилась негромкая песня, в березовой рощице расхохотался филин, и возница дотронулся до виска. Аделин не сдержала усмешки: ему ли бояться бесовщины, когда он служит ведьме? Ее дом был темным и одиноким, лишь в окне Уве горел свет: брат читал перед сном.

Филин снова захохотал и зарыдал так, что Кусь принялся недовольно приплясывать на плече хозяйки. Над садом пролетела тень, и Аделин услышала:

– Ах ты, вражья тварь!

Ей снова стало холодно: она узнала голос. Гость был незваным, но не впустить его не могли. Странно только, что он предпочел остаться в саду, а не вошел в дом.

Экипаж въехал в ворота и остановился. Аделин спустилась на дорожку, и Кусь начал переминаться с лапы на лапу у нее на плече, словно чувствовал неприятности. От деревьев отделился темный силуэт, и Аделин громко сказала:

– Добрый вечер, господин Гейнсборо! Не надо там прятаться, я вас вижу!

Курт Гейнсборо был сыном бургомистра: сейчас, когда отец уехал в столицу по делам, он стал думать, что город в его руках и все здесь – его личная вотчина. Когда папенька был дома, сын старался вести себя более-менее прилично, но теперь Аделин вряд ли могла рассчитывать на хорошие манеры и достойное поведение.

– Как братец? – осведомился Курт. – Еще не засадили в клетку?

Аделин почувствовала, как лицо каменеет, наливается тяжестью, а под кожей начинает бродить огонь. «Не отвечать, – подумала она. – Он хочет, чтобы я сопротивлялась. Он именно этого и добивается. Выводит меня, чтобы я на него бросилась».

Она неторопливо пошла в сторону дома, и Курт двинулся рядом, как вторая тень. Что там полагается делать благородной даме, хозяйке дома? Пригласить в гости, предложить чаю – одна эта мысль вызывала глухое раздражение. Меньше всего ей хотелось чем-то потчевать этого человека. Кончики пальцев зудели, готовясь выплеснуть защитное заклинание, но Аделин понимала, что не сделает этого. Курт представит ее защиту как нападение и доведет дело до костра, а любящий отец ему в этом поможет.

Аделин довольно равнодушно относилась к собственной судьбе, понимая, что от людей не стоит ждать ничего хорошего и все их доброе отношение лишь до поры до времени, но что тогда будет с Уве, если ее не станет? Она прекрасно понимала, что следующий костер разведут как раз для ее брата, потому что за него никто не заступится. Силы сдерживающего заклинания иссякнут, он снова будет оборачиваться и лишится разума.

Отец говорил, что судьба пошутила над ними очень жестоко. Если бы Уве оборачивался не в волка, а в медведя, то жил бы спокойной жизнью, не теряя рассудка. Лишь оборотни-волки лишаются разума. Будучи медведем, он скрывал бы, конечно, что в полнолуние становится зверем, но у него все было бы хорошо. Но им не повезло…

– Вы что-то хотели, господин Гейнсборо? – поинтересовалась Аделин с самым любезным видом, поднявшись на пару ступеней, ведущих к дверям. – Я не приглашаю, мы уже не принимаем гостей. Поздно.

– Город гудит, – с довольной ухмылкой сообщил Курт. – Все говорят про дьявольский экипаж. Это ведь твоих рук дело, правда? Кто еще у нас тут с дьяволом приятельствует?

Ничего другого Аделин не ожидала. Если случается что-то необъяснимое, то в этом обязательно обвинят ведьму. После первого убийства в «Вестнике Инегена» появилась статья, в которой решительно требовали сжечь ведьму из поместья Декар – ведь только она могла совершить подобное злодеяние. Кому бы еще? Вместо имени автора стояло словосочетание «Неравнодушный гражданин», но Аделин прекрасно понимала, кто именно настолько неравнодушен.

Это была ненависть с первого взгляда. Курт ненавидел ее с детства. За то, что незаконнорожденная, но признанная отцом, за то, что ведьма, за то, что ходила в школу с обычными детьми и имела дерзость учиться намного лучше сына бургомистра, за то, что однажды отважилась дать ему пощечину, когда он рискнул зажать ее в школьном коридоре и попытался задрать платье и сунуть руку между ног.

Свет фонаря у дверей лег рыжим пятном на лицо Курта – скуластое, некрасивое, наполненное какой-то злобной решимостью. Прядь темных волос упала на лоб. «Он готов со мной расправиться, – отстраненно подумала Аделин. – Он давно этого ждал».

– Вас сегодня не было на празднике. – Аделин улыбнулась так очаровательно, как только могла. – Может, это дело как раз ваших рук?

– Ах ты… – прошипел Курт сквозь зубы и занес руку для пощечины.

Наглая тварь, которая должна была слушать его с низко склоненной головой, осмелилась ответить обвинением на обвинение! Аделин перехватила его запястье, сжала так, как учил отец – боль и вязкое похрустывание костей обычно убеждают в том, что надо думать головой, а не чем-то другим.

– Вы ведь меня совсем не боитесь, господин Гейнсборо? – осведомилась Аделин, продолжая мило улыбаться. Леди всегда остается леди, даже если ее вот-вот убьют, а она сопротивляется. В окне мелькнуло встревоженное лицо Мари, потом выглянул Барт, один из слуг. В руках он держал ружье. «У меня есть свидетели, отлично», – подумала Аделин с какой-то жестокой радостью.

– А ты мне угрожаешь? – осклабился Курт. – Давай, расскажи уже. Ты убила Адайн Сили, потому что у твоего братца ничего с ней не вышло. Сношаться втихомолку это ладно, а вот законный брак ему никто не разрешил и вы обиделись, да? Почему ты убила остальных? Он тоже пытался к ним подкатить?


Он смотрел на нее ледяным пронизывающим взглядом – тем, за которым следует выстрел. Аделин с усилием опустила его руку, причинив Курту дополнительную боль, разжала пальцы и холодно сказала:

– Убирайтесь, господин Гейнсборо. Завтра я еду в полицию и расскажу о вашем визите и обвинениях. И отправлю письмо вашему отцу обо всем, что случилось, – заказное с уведомлением, чтобы вы его не перехватили. Пусть знает, какие речи позволяет себе его благовоспитанный сын.

Бургомистр Гейнсборо был той самой яблоней, от которой яблочки не укатываются далеко, и он, конечно, даже не упрекнул бы драгоценного отпрыска. Нахамил ведьме? Так ей и надо, не о чем волноваться! Однако Курт побледнел и сжал губы.

В следующий миг Аделин упала на ступеньки, сильно ударившись головой. В глазах потемнело, левую щеку окатило жидким огнем, вечерний мир поплыл куда-то в сторону, размазываясь темными пятнами, голове сделалось жарко и мокро. «Пощечина, – подумала Аделин, закусив губу, и попробовала подняться. – Он меня ударил».

Кусь издал громкий и яростный вопль и спикировал на Курта с твердым намерением выцарапать ему глаза. Курт с силой махнул рукой, и растрепанный комочек перьев со стоном улетел в траву. В ту же минуту распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала Мари с фонарем в руке и остальные слуги, возглавляемые Бартом.

– А ну! – прокричал Барт. Он страшно боялся – все-таки сын бургомистра! – но ружье в его руках не плясало. – Пошел вон отсюда! Давай, шевелись!

Слуги торопливо помогли Аделин подняться и встали так, чтобы закрыть ее от Курта. Тот снова оскалился и провизжал, срываясь на истерическое шипение:

– В кандалы! Всех вас! Ты видишь, холоп, кто я?

– Сейчас пулю мою увидишь! – твердо пообещал Барт. – Вали отсюда, пока жив! Да пошустрее!

Курт сделал шаг от ступеней – гневное воодушевление стало покидать его, когда он понял, что щит «сына бургомистра» не так уж силен перед возможностью получить пулю в голову. А Барт выстрелил бы: он рос в доме отца Аделин с самого детства и любил Аделин и Уве, как родных брата и сестру.

На земле сверкнула бриллиантовая звезда – вылетела из прически, когда Курт ударил Аделин. Грязно выругавшись, Курт с силой впечатал ее в землю каблуком, развернулся и быстрым шагом пошагал к воротам.

– Вали давай, шустрее! – посоветовал Барт, не опуская ружья. – Сам ты холоп, понял? Я не холоп, я человек семьи, слышал?

Ноги сделались ватными, и Аделин обмякла в руках слуг, сумев лишь прошептать:

– Кусик…

Из дома выбежал Уве, бросился к сестре. Один из слуг кинулся туда, где возился темный комочек перьев, и Мари воскликнула:

– Вот он, миледи, он жив! Ой, миледи, у вас кровь…

И стало совсем темно.

– …да, милорд, уже дали знак, – произнес Барт из темноты. Доктор Холле скоро будет.

– Хорошо. Садитесь, пишите обо всем, что видели. Курт Гейнсборо напал на мою сестру, нанес ей увечье. Барт, потом отвезешь все в город, передашь лично в руки господину Арно. Я начинаю дело о защите чести и достоинства моей сестры. Пусть не думают, что это сойдет им с рук. Я дойду до ее величества, если понадобится.

– Да, милорд. – Голос Барта по-прежнему дрожал от возмущения.

Уве говорил так, словно не было ни оборотничества, ни другого недуга. Здоровый и разумный мужчина, глава дома Декар, который заступается за сестру, как и положено брату в такой ситуации. Аделин открыла глаза – над головой медленно плыл потолок ее спальни. Голову наполняла боль, и, вспомнив пернатый комочек, безжизненно улетевший в траву, и звезду, которая хрустнула под каблуком Курта, Аделин едва не захлебнулась от обиды и бессилия.

Она живет, не причиняя никому вреда, не делая ничего плохого. Она просто живет, и все равно будут такие, как Курт Гейнсборо, которые придут и уничтожат все, что ей дорого. У нее все отнимут и изувечат, и будут считать себя правыми.

– Тихо, тихо! – Уве склонился над ней, Мари проворно подала чашку чая.

– Миледи, не плачьте!

Ей помогли сесть, подложили подушки под спину. К своему удивлению Аделин поняла, что чувствует себя почти хорошо. Да, болела голова и шея, да, ее тошнило, но она знала, что сможет с этим бороться.

– Как там Кусь? – спросила Аделин, приняв из рук Мари чашку. Чай был крепким, ароматным, а горсть приправ, добавленных в кипяток, сделала его еще и целебным. Аделин сделала глоток и подумала, что утром встанет на ноги.

Она попробовала отправить в чай личное заклинание для восстановления сил и не смогла этого сделать. Увы, ведьмы не могут колдовать, если болеют… Особенно если их перед этим ударили по голове.

– Живой! – подал голос Барт. Он сидел за столом и торопливо писал на большом листе. – Встрепенулся, цапнул меня и был таков.

Аделин невольно вздохнула с облегчением. Какая же сволочь этот Курт! Ударить крошечное беззащитное существо!

А чудовищами назовут ее и брата. И Бастиана с его изуродованным лицом и такой хорошей, неинквизиторской душой. И ничего с этим не поделаешь.

– Голова болит? Сильно? – Спросил Уве. Теперь он был главным, теперь он мог заботиться, беречь и защищать, и Аделин невольно улыбнулась.

– Да, но уже легче, – ответила она, чувствуя отвратительную липкость волос на затылке. Аделин подняла руку и дотронулась до головы. Прическа рассыпалась, звезды, подаренные Бастианом, вынули и положили на прикроватный столик. Ссадина пульсировала и ныла.

– Я все написал, миледи, – сказал Барт, и Мари заняла его место и взяла чистый лист. – Будет ему! Пусть не думает, что легко отделается! Это же надо, благородную барышню подкарауливать! Бить!

– Дрянь, слов нет, – согласилась Мари.

Внизу хлопнули двери, и Аделин услышала встревоженный голос доктора Холле.

Дурное предчувствие, которое охватило ее вечером, не уходило, а только крепло.