Убежище 3/9
Часть 55 из 67 Информация о книге
ПУТЕШЕСТВИЕ Электронные часы на неподвижной волосатой руке показывают 11.58. Что-то не так. Дело даже не в том, что они все вдруг заснули средь бела дня. Они ведь не спят. По крайней мере, не все спят. У некоторых приоткрыты глаза, кто-то даже слегка шевелится. Большинство лежит, свесив потные вонючие ноги в проходы. Но многие из тех, у кого боковые места, сидят, уткнувшись носами в столики или, наоборот, откинув головы и закатив глаза. Поезд тащится еле-еле, все замедляя и замедляя ход. По красной ковровой дорожке я добегаю до купе проводников – они тоже лежат неподвижно. Глаза закрыты. Возвращаюсь обратно в вагон. Что, ядовитый газ? Какое-то химическое воздействие? Не похоже… Переползаю с одного пассажира на другого – все они, безусловно, живые: теплые, дышат ровно, кожа нормального цвета. Только очень уж какие-то тихие – и это самое странное. Ночью-то они ведь храпели. Храпели, хрюкали, кашляли, чихали, рыгали, сморкались. Издавали звуки. А теперь – тишина. Единственный звук, не считая стука колес, – голос, еле слышно доносящийся из динамика в коридоре. Громкость поставлена на минимум. Чтобы хоть что-то разобрать, я карабкаюсь вверх по стене и подбираюсь прямо к маленьким темным дырочкам. – Прослушайте обращение президента к гражданам России, – доносится оттуда сквозь помехи. – Прослушайте обращение президента к гражданам России. Может быть, это просто из-за помех мне кажется, что я узнаю этот голос? Может быть, я все же ошибся?… – Прослушайте обращение президента к гражданам России. Прослушайте обращение президента к гражданам России. Абра кадабра, мы везли кадавра, ать-два ать, на базар продавать, с дыркой во лбу, да в дешевом гробу, абра кадабра, мы везли кадавра, красавчика-покойника везли себе спокойненько, но казаки-разбойники крибле крабле в дороге нас ограбили, абра кадабра, украли кадавра, крабле-крабле бум, с дыркой во лбу, крабле крибле, остались мы без прибыли… Нет, не ошибся. Люси. Мной вдруг овладевает такая апатия, что я готов свернуться в комок и заснуть прямо здесь, между дырочек громкоговорителя. Я с трудом заставляю себя добраться до остывшего титана и пью теплую воду, натекшую из не завинченного до конца крана. Это меня взбадривает. Что же ты делаешь, Люси? Что ты делаешь с ними, дрянь? В любом случае, что бы ты с ними ни делала, на меня это все не действует. Со мной твоя болтовня не работает, Люси… * * * По моим расчетам, мы вот-вот должны пересечь украинско-русскую границу. Или уже пересекли?.. Еще минут сорок мы тащимся очень медленно. Совсем медленно – сам я мог бы ползти быстрее. Такое ощущение, что машинист уснул или ведет поезд в полудреме. Впрочем, почему ощущение? Так оно, наверное, и есть. Еще медленнее. И еще медленнее. Я даже не сразу замечаю, что поезд уже стоит. Никто не шевелится. Никто не выходит. Битый час я наматываю круги по вагону – в буквальном смысле: от пола до потолка, от пола до потолка – в поисках выхода. Уже почти потеряв надежду, я, наконец, обнаруживаю, что в купе проводников окно чуть приоткрыто, и выбираюсь наружу. Красное приземистое здание вокзала. Станция Суземка. Значит, уже Россия… Поезд, из которого я только что выбрался, стоит впритык к другому – шедшему впереди него. Собственно, все железнодорожные пути, сколько хватает взгляда, заполнены неподвижными составами. Людей нет. На перроне стоит одинокий плакат. Просто большие черные буквы на белом фоне: «Да не будет у тебя других богов пред лицом моим». Я огибаю здание вокзала и ползу через большую асфальтированную площадь. Там, за площадью, виднеются кособокие домики, а еще дальше – лес. Миную еще один плакат, сверху донизу загаженный голубями: «Не сотвори себе кумира, не поклоняйся ему и не служи ему». Такое я уже видел в Москве: незадолго до моего отъезда в Италию подобные плакаты появились рядом с некоторыми автобусными остановками и станциями метро. Я тогда, помнится, интересовался, откуда они взялись, и мне объяснили, что это что-то вроде социальной рекламы. С одобрения мэра города, одна крупная благотворительная организация развесила по всей Москве заповеди, данные Моисею на горе Синай – подразумевалось, что это каким-то образом поднимет моральный уровень москвичей. Так что, в принципе, нет ничего странного в том, что мода на библейские откровения докатилась и до маленьких поселков вроде Суземки. Только вот в Москве эти плакаты не стояли буквально на каждом шагу. А здесь… Я оглядел стройные ряды ржавых столбиков с белыми растяжками: «Не произноси имени моего напрасно». «Почитай отца твоего и мать твою». «Не убий». «Не прелюбодействуй». «Не кради». «Хуй тебе» — приписано маленькими корявыми буквами снизу. Я наконец пересекаю площадь и ползу к ближайшему покосившемуся дому. На улице по-прежнему ни души. Как тогда, в Веллетри, – только здесь прохладно и совсем, совсем тихо. Не очень-то похоже на место, в котором идет война. Скорее уж – на место, где война давно уже кончилась, не повредив ни одного здания, но не оставив в живых ни одного человека. XVII МОСТ Когда лошадь скрылась под водой, волк встал, отряхнулся и забрался на мост. Нервной рысцой пробежался туда-сюда, принюхиваясь. если кто-нибудь заберет его… Нашел маленькую узкую выемку в доске – след от ножа, который воткнула голая женщина. Но ножа – самого ножа – не было. пока тебя нет… Волк задрал голову и протяжно, визгливо, фальшиво, то по-звериному, то сбиваясь на человеческий крик, завыл. если кто-нибудь заберет его, пока тебя нет, – навсегда останешься такой… – Н-нечего г-глотку драть, – с пьяной ленцой произнес кто-то. Волк резко оборвал вой на высокой, отчаянной ноте и огляделся. На мосту чернела чья-то тень. В следующее мгновение обладатель тени громко рыгнул, потом довольно хихикнул и, покачиваясь, выступил из темноты на мост, в желтую полосу лунного света. Он оказался приземистым человекообразным существом в драной мешковатой одежде. – Давно не виделись, М-маша-растеряша! Что, п-потеряла свой ножичек? – существо было основательно поддатым; в руке его блестел нож – тот самый, который голая женщина воткнула в мост. Волк втянул влажными дрожащими ноздрями густой запах перегара, сморщил нос и глухо зарычал. – Маша-растеряша! Маша-растеряша! Хи-хи-хи-х… ой, м-мамочки, страшно-то как! Волк перестал рычать и быстро, решительно прыгнул на человека с ножом, повалил его на спину и передними лапами прижал к мокрой холодной земле. Снова наморщил нос, готовясь вцепиться в поросшую синей щетиной шею. – Но-но-но, Машенька, не шали! – пьяный с неожиданной ловкостью крутанулся, высвободил руку с ножом и приставил острие к волчьему горлу. – Только дернись у меня, и я тебя, с-сука, прирежу. Второй раз сдохнешь. Как собака сдохнешь. То есть, прости, как волк… Волк широко раскрыл пасть и тоскливо, с подскуливанием, зевнул. – Фу, Машенька, фу! – задрыгал ногами пьяница. – Отвали, я сказал! От тебя псиной несет! Волк покосился на нож, потом с ненавистью посмотрел своими белесоватыми глазами в единственный глаз (второй был затянут бельмом) лежащего под ним человека и неохотно отполз в сторону. – А ты, кажется, не рада встрече? – одноглазый встал и принялся отряхивать свой замызганный балахон. – Линяешь, что ли, а, Маш? Волк жалобно заскулил. – Ну ладно, ладно, не плачь. Сейчас воткну его на место. Я же просто пошутил. Поиграть с тобой хотел. Ну, игривый я, что уж поделаешь… Одноглазый не спеша взошел на мост, наклонился, прищурился. – Откуда он торчал? Ты не видишь, а, Маш? Поджав хвост, волк вскарабкался следом и ткнулся носом в крохотную выемку в доске. – Ну да, ну да, в-вижу, – одноглазый пьяно пошатнулся и тут же метнул нож удивительно резким, точным движением: лезвие изящно вошло прямо в выемку, мелко задрожала рукоятка. – Ну, все. Готово, собачка. Можешь кувыркаться. Ап! * * * – А ты меня не узнаешь, что ли? – спросил одноглазый, когда Маша поднялась на ноги. – Узнаю, – ответила она, все еще тяжело и часто дыша. – Алекс. Дядя Леша. – А вот и нет, вот и нет! Я не дядя Леша. И даже не дядя Леший. Никакой я здесь не дядя! – дядя Леша громко захихикал и даже подпрыгнул пару раз от удовольствия. – Я не дядя! Я не дядя! Я вообще не человек. Здесь я – Лесной. Вот он я, полюбуйся, какой есть! Лесной плавным горделивым жестом указал на свою пропитую физиономию и рваные тряпки, а потом ернически раскланялся. Маша вдруг с изумлением заметила, что бельмо исчезло. Теперь на нее весело и зло смотрели два маленьких зеленоватых глаза-буравчика.