Убежище 3/9
Часть 33 из 67 Информация о книге
– Смотри. Вот она, наша Спящая. Красавица наша! Мальчик подошел к кроватке и опасливо заглянул внутрь, ожидая увидеть очередного монстра. Девочка была совсем не страшная. Она лежала на спине, и одна ее рука – с тонким-тонким запястьем, на котором просвечивали голубоватые венки, – высовывалась из-под одеяла. Ее бескровные губы изгибались в странной улыбке – как будто ей было то ли очень хорошо, то ли очень больно… Некоторое время Мальчик смотрел, не отрываясь, на ее узкое, бледное лицо с резко очерченными скулами, на длинные, изогнутые ресницы – такие яркие, такие угольно-черные на фоне голубоватой белизны лица. Смотрел на ее блестящие, густые кудри. Кого-то она ему напоминала, эта девочка… Другую девочку… Ту, рядом с которой он сидел в красном кресле – на аттракционе в Пещере Ужасов. У той тоже были длинные ресницы, темные кудряшки и что-то общее в чертах… И все же та, на аттракционе, была лишь жалким подобием этой. – Какая красивая! – шепотом сказал Мальчик. – Да ты говори, Детеныш, нормально. Она все равно не проснется. – Почему? – Как – почему? Потому что она заколдованная. Она будет спать, пока однажды ее не поцелует… – Прекрасный принц? – Ну да, что-то вроде того. Если сам знаешь, чего спрашиваешь? …Была глубокая ночь, когда они подошли к дому, где жили Брат и Сестра. – Ну вот, поиграешь немного с детками – и пойдем домой, ладно? – Костяная выглядела очень усталой. – Если хочешь, спроси их, какие есть способы вернуться к маме – они вроде бы знают. Но лично я тебе не советую этим заниматься, Ванюша. Все равно ничего не получится. В тот вечер Брат и Сестра научили Мальчика, как искать дорогу домой по хлебным крошкам и по маленьким камушкам. И много, очень много дней и ночей прошло, прежде чем Мальчик убедился в том, что Костяная права: ни камушки, ни крошки, ни какие-либо другие ухищрения не помогали. Из леса не было выхода. XXII ПУТЕШЕСТВИЕ Я наконец согрелась. Вылезаю из-под матраса. Из своего укрытия. Сажусь. Уже почти стемнело. Я не включаю свет – так будет удобней смотреть в окно. Бесконечный хвойно-березовый лес растянулся вдоль железной дороги большой мертвой зеброй. Я почему-то чувствую себя гораздо лучше. Усталость – это да, но в целом вполне себе ничего… Кажется, даже температура спала. Елки-березы, елки-березы… Никогда я их не любила. Есть что-то в них безнадежное… Какая-то обреченность. И еще от них ужасно хочется спать. Даже не спать – зевать… Мой рот кривится, послушно готовясь выдавить из глотки зевок, открывается все шире и шире. Сами собой зажмуриваются, слегка слезятся глаза. Вот, вот она, уже на подходе, долгожданная щекотная судорога… сейчас я зевну – нет, не получается… Несколько секунд – и снова приятно и мучительно напрягается гортань, я открываю рот и жду облегчения, жду, когда зевотная волна пройдет через меня, даст мне расслабиться и нормально дышать, глубоко-глубоко вздохнуть… Но слишком густая, клейкая эта волна никак не хочет выплескиваться, медленно утекает в меня и тут же просится обратно наружу… Слезы ползут по моим щекам, я строю гримасы, чавкаю языком, корчусь и таращу глаза. Я просто хочу зевнуть, мне нужно, очень нужно зевнуть… Мне нужно хотя бы вздохнуть… Выдохнуть… Кашлять… Но я не могу – с мягким хлюпаньем что-то сжимается в горле. Там остается лишь маленькая, совсем крошечная дырочка, через которую я тяну, тяну, тяну в себя воздух… его гораздо меньше, чем мне нужно, но это все-таки воздух… Поезд, покачиваясь, замедляет ход. «О-си-и-новка!» – кричит радостный детский голос в коридоре. И от этой качки, от этого тоненького пронзительного «си-и-и!» мне снова хочется, так непреодолимо хочется зевнуть, что на секунду я перестаю дышать – и крошечная дырочка в моем горле немедленно стягивается и тихо закрывается – навсегда. Я все еще вижу… елки-березы, елки-березы, елки-березы… навсегда… Лес. ЧАСТЬ 3 – Эта нянька сумасшедшая или преступница. Она все может. Зачем ее только к нам взяли. – Да бросьте, дети, ссориться. Так и до елки не доживешь. А. Введенский «Елка у Ивановых» I МОСТ Есть такой голос – без определенного тембра, не громкий и не тихий, не ласковый и не грубый, спокойный, интимный, уверенный, совершенный, отрешенный, единственно правильный голос. Ему невозможно не верить, невозможно не доверять, невозможно не подчиняться – он знает все. Этот голос иногда говорит с нами во сне. Делится крупицами своего знания. Что-то приказывает. Или объясняет. Или утешает – но это совсем редко… Утром, когда отвизжал свое будильник, когда съеден завтрак, когда вымыта посуда, когда льется вода в душе, когда во рту горько-сладкое послевкусие ночной неподвижности, растворимого кофе и зубной пасты, – утром его советы, его приказы, его откровения забываются. А если не забываются, то кажутся просто ерундой, бессмыслицей, не подчиняются скучной, неловкой, недоразвитой логике бодрствования. «Пятница – это синий день»… «Не соглашайся играть в реке»… «Сто двадцать шесть»… «Головы деревьев зарыты в земле»… Что это? Откуда? Зачем они нам, эти ошметки какой-то большой, бесформенной, нездешней правды? В книгах можно найти объяснение этому – у Фрейда, у Юнга, у кого только не… Что-то про подсознательное. Про бессознательное… Уже не помню. В моем теперь это неважно. В моем теперь я никогда больше не прочту ни одной книги. В моем теперь я не почувствую больше вкус кофе. В моем теперь всегда ночь, и лес, и тропинка, освещенная лунным светом. В моем теперь не наступит утро. В моем теперь со мной опять говорит этот голос. Голос из снов. Я узнаю его. Я доверяю ему. Он говорит: – Я отвечу на три твоих вопроса. Только сначала тебе нужно пройти сорок шагов. – В какую сторону? – В любую. Иду, считая шаги. На тридцатом шаге я подхожу вплотную к маленькой речке. В ее неподвижной черной воде отражается полная луна. Чуть в стороне через реку перекинут хлипкий деревянный мостик. Делаю шаг – захожу в воду. Она ледяная. Еще девять шагов по скользкому илистому дну – и я дохожу аккурат до середины реки. Вода покрывает меня с головой – впитывается в волосы, остужает кожу, медленным густым потоком заливается в уши и ползет дальше – через горло, через бронхи, через кишечник, через вены, сосуды и капилляры заполняет меня холодом. Въедается в меня. Пропитывает пронзительным холодом изнутри. Тогда он говорит: – Выходи и поднимайся на мост. Я отвечу на три твоих вопроса. Я выбираюсь из реки и поднимаюсь на мост. Черные капли воды стекают по моим волосам, по лицу, по спине. Мне холодно. Мне очень холодно. Я спрашиваю: – Я умерла? Он отвечает: – Смотри. Почему-то я понимаю, что он имеет в виду. Наклоняюсь через перила и смотрю вниз: на черную, черную, черную воду. * * * В этой воде, как на киноэкране, появляется изображение… …Проводница испуганно тычет дрожащим пальцем в плечо Кудэра. Жирный мент с перекошенным лицом грубо отталкивает ее. Его губы шевелятся. Мне не слышно звука, но его голос звучит где-то внутри меня. Мент орет: – Ничего не трогать! Он садится перед Кудэром на корточки и внимательно, чуть ли не почтительно вглядывается в его мрачное застывшее лицо. – Немец, говоришь? – Да вроде бы… Он немой был. – Немой немец. Немой мертвый немец, блядь. Немой мервый немец в поезде. Отлично. Лучше не придумаешь. Один ехал? – Один, да. – Вещи при нем были? Проводница указывает на оранжевый рюкзачок, валяющийся на полу в углу купе.