Цена всех вещей

— напечатала я, надеясь, что это звучит более-менее естественно. Чего нельзя сказать о чувствах.

«Забросил работу и взял билет на паром до Бостона. Надо встретиться, когда вернусь».



Когда я вернусь. Он не знал, что я в Бостоне. Заклинание бессознательно притащило его сюда.

На секунду я позволила себе забыть о «крюке» и насладиться ощущением, будто парень по-настоящему строчит мне эсэмэску с предложением встретиться. В сердце потеплело. Слова распустились прекрасным цветком.

Я понимала, что это всего лишь текст. Однако они напомнили мне о первых днях дружбы с Ари и Дианой, когда нам было по-настоящему весело вместе, и нас не разделяли холод и отчуждение. В те времена каждая встреча казалась новым приключением.

Полным новых возможностей.





21

Ари




После пикника прошло полторы недели. До 1 августа и нашего отъезда в Нью-Йорк оставалось меньше трех. Я поехала на пляж и пришла в то самое место, где меня нашла Эхо.

Я сидела на песке все то время, пока шли занятия в классе. Все девяносто минут. Джесс думала, что я на занятиях. Я разглядывала чаек и туристов, пытаясь придумать, как заставить Эхо отстать от меня. Туда, где упала Диана, я старалась не смотреть, но чем дольше я сидела без дела, тем сильнее в голову лезли мысли о том, что будет дальше, если я не начну что-то предпринимать.



1. Я никогда не смогу справиться с побочными эффектами.

2. Эхо расскажет всем о том, что я стерла воспоминания об Уине.

3. Люди будут в ярости/растеряны/испытывать отвращение.

4. Танцевать я больше никогда не смогу.

5. Возможно, мне никогда не удастся выбраться с Кейп-Кода.

6. Если выбраться все же удастся, из корпуса юниоров Манхэттенского балета меня вышвырнут в первый же день.

7. Я останусь пустым местом и так и умру здесь, ничего не достигнув в жизни.



Ни одной из этих печальных мыслей мне не хотелось делиться с доктором Питтс, к которой заставила меня пойти Джесс. Явившись на встречу, я вновь ее разочаровала. Никаких откровений. Внезапных признаний. Рассказов о личном. Никаких изъявлений фальшивого горя. Я старалась побыстрее закончить разговор, чтобы снова практиковаться в танцах, но для того, чтобы потянуть время, нужно было что-то говорить.

— Я уже не та девочка, — сказала я. Чем более дикой и апокалиптичной была ложь, тем легче было ее озвучивать.

— Что ты имеешь в виду?

Ах-ох.

— Я имею в виду… Я чувствую себя другой. До смерти Уина я была одна, а теперь другая.

— Другая в каком смысле?

Иногда мне казалось, что доктор Питтс видит меня насквозь. Что она подозревает меня в неискренности.

— В балете некоторым девочкам приходится уходить после того, как они достигают половой зрелости. И вовсе не из-за того, что у них появилась грудь или они стали выше ростом. У них появляется страх. Рассудок не позволяет им прыгать как раньше, или же они боятся потерять равновесие.

— Это случилось и с тобой?

— Нет. — Я округлила глаза. — Это метафора.

— Метафора на что?

Я моргнула.

— Ну. Мне кажется, люди, у которых в жизни случаются потери, резкие изменения или что-то в этом роде, уходят в скорбь или начинают странно себя вести. А некоторые — такие, как я — хоть и отличаются от остальных, но не позволяют горю полностью себя захватить. — Это звучало неплохо.

— То есть ты не считаешь, что потеря близких тебя изменила? — Она постучала по блокноту серебристой ручкой. — Горевать из-за чьей-то смерти — удел слабых людей?


Я пожала плечами.

Доктор Питтс подалась вперед, закутанная в шарф, словно мамочка. Я даже не могла определить, худая она или толстая. На ней вечно были эти шарфы, просторные брюки и высокие ботинки. Точно определить их высоту не представлялось возможным, поскольку голенище скрывали штаны.

— Горе — это не слабость, Ари. Его нельзя отбросить в сторону или уничтожить. Да, оно может тебя изменить, но это нормально — люди так развиваются, растут. Меня беспокоит то, что ты это отрицаешь.

Я почувствовала, как лицо залила краска.

— Я ничего не отрицаю. Я… мисс Уин.

— Правда?

— Да, правда! Возможно, я и не пребываю в прострации целыми днями, но это не значит, что я не переживаю. Что вы вообще за врач, если настаиваете, что я должна страдать так же, как все остальные? Я переживаю горе собственным способом.

Несколько секунд доктор Питтс выглядела удовлетворенной, что невероятно выводило меня из себя.

— Гнев — это хорошо, — заявила она, и у меня тут же возникло жгучее желание перевернуть кофейный столик и выскочить вон. Если в ее планы входило довести меня до белого каления, что ж, браво. — Расскажи мне о своих родителях.

— Нет, — выплюнула я прежде, чем успела взять себя в руки.

— Почему нет?

— Они умерли почти десять лет назад. Это не важно.

— Ты потеряла их. Ты потеряла Уина. Есть из-за чего злиться.

— Я злюсь на вас, а не из-за того, что люди умирают!

Она кивнула так, словно ей постоянно признавались в подобных чувствах. Может, так оно и было.

Я заставила себя откинуться на спинку дивана. По моим ощущениям движение вышло плавным и спокойным. Мне хотелось показать, что я чувствую себя, как дома. Однако я прекрасно понимала, что доктору Питтс я, возможно, напротив, кажусь злой и дерганой. Как это и было на самом деле.

Я вспомнила о своих новых записях. Каждое утро я вставала, поворачивалась к камере, включала какую-нибудь музыку и пыталась выполнить несколько танцевальных комбинаций: что-нибудь случайное, пробное задание для Института, даже хореографический кусок из прошлогоднего мюзикла. Я все это прекрасно помнила. И мысленно могла представить.

Я через силу выполняла каждое движение, спотыкалась и падала, но продолжала двигаться, хотя и понимала, что будет на камере. Я и пародия на балет. Я, напоминающая одну из тех девочек, которые в пубертатный период теряют уверенность в себе, только в сто раз хуже, потому что уверенность осталась при мне — я потеряла контроль над собой.

В танце, чтобы суметь выразить эмоции, которые несет музыка, необходимо ее прочувствовать. Я должна была показать любовь, страх, гнев, счастье и все, чего требовал этот кусок. Музыка выводила чувства на передний план, а алхимический процесс в моей голове преобразовывал их в шаги и движения, чтобы те, кто на меня смотрит, переживали эти чувства вместе со мной.

Теперь, хотя мне и казалось, что я ощущаю любовь, страх, гнев, счастье или что-то еще, но мозг не мог трансформировать эти чувства в движения и жесты. Я потеряла связь.

Поудобнее устроившись на диване у доктора Питтс, я изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, словно присела на этот диван случайно, просто так.

Мне вдруг пришло в голову, что, если я не найду способ остановить Эхо, ходить к психотерапевту мне больше не придется. После того как она всем разболтает, доктор Питтс больше не станет побуждать меня к выражению скорби и пытать по поводу Уина. Это было бы здорово. Возможно, это было единственной хорошей новостью.

— С чего вдруг? — спросила я. Я имела в виду, что мне не с чего злиться, но доктор Питтс поняла это по-своему.

— С того, что горе, разочарования и трагедии будут всегда. С того, что ты должна научиться обращаться с ними, чтобы это не разрушило твою жизнь. С того, что тебе необходимо избавиться от страха. Ты отказываешься говорить о родителях. Ты практически ничего не смогла рассказать мне об Уине. Но я проезжала мимо того места на дороге, где он разбился, и видела там записки, знаки памяти, напоминания. В чем разница между тобой и этими людьми?

— Они его не знали. По-настоящему.

— Но ты знала. Я не хочу, чтобы ты спалила своего плюшевого мишку на жертвенном костре, но подумай о том, зачем все эти люди решили почтить память Уина таким способом. Они могли ничего не оставлять на дороге, но поступили по-другому. Им было необходимо выделить это место.

Естественно, они хотели сохранить память о нем. Именно это она имела в виду. И хотя большую часть времени она сводила меня с ума, иногда я выходила из ее офиса под большим впечатлением. От того, чтобы превратиться в ее обычного пациента, меня удерживали не страх и не упрямство. Это было дело рук прежней Ари.

После того как сеанс закончился, уже сидя в машине, я спросила себя, в чем же все-таки дело. Пока я не обнаружила тот тайник с деньгами, передо мной не стояло никакой дилеммы. Вся эта ложь, попытки убежать в «балет», занятия со скорбным выражением лица, вопросы доктора Питтс — все это не имело значения.

Прежняя Ари украла деньги у своего мертвого парня, а платить по счетам вынуждена была я. Соорудить для Уина этот мемориал у дороги было моей идеей. Я не могла ощущать горя, поэтому решила откупиться деньгами.

Я завела машину, но, вместо того чтобы поехать в «Свит Шоппе», где в полдень начиналась моя смена, я направилась к скобяной лавке Уотерсов, чтобы поговорить с Маркосом.





22

Маркос




В среду я впервые за долгое время проснулся, не испытывая желания выть от тоски. Конечно, сказать, что кругом щебетали птички, зеленела травка, любовь переполняла мое сердце, и прочую чушь, было нельзя. Но я чувствовал себя… лучше. Впервые с того момента, как умер Уин. Словно вместо того, чтобы быть заживо погребенным в дерьме, меня сделали невесомым и погрузили в более приятную субстанцию. Дышать стало легче.

После пикника я виделся с Дианой каждый день. Я даже не заботился о том, что она может решить, будто мы пара. Сама она по этому поводу ничего не говорила. Я мог ей позвонить или прийти к ней прямо домой, потому что это казалось правильным и мне этого хотелось.