Тревожные люди
Часть 42 из 56 Информация о книге
– Нет, моя бывшая невеста. Это была длинная история. Все истории длинные, если начать их рассказывать с начала. Например, наша история была бы гораздо короче, если бы она касалась только разговора трех женщин в гардеробной. Но в ней рассказывается также о двух полицейских, один из которых поднимался по лестнице. Глава 58 А снаружи происходило вот что. Прежде чем подняться по лестнице в доме напротив, Джек строго-настрого велел отцу ждать его на месте. И никуда не ходить. Особенно в дом, где произошел захват заложников. «Жди здесь!» – сказал сын. Но отец, разумеется, его не послушал. Он взял пиццы, поднялся наверх, в квартиру, поговорил с грабителем и вернулся назад. Глава 59 Юлия, сидевшая в гардеробной, тотчас пожалела о том, что вспомнила про свою прежнюю невесту, и сказала: – Когда я встретила Ру, то была помолвлена. Но это долгая история. Забудьте. – У нас есть время для долгих историй, – заверила ее Эстель, которая выудила из сундука еще одну бутылку с вином. – Твоя невеста хотела прыгнуть с моста? – возмущенно спросила Анна-Лена. – Да. Это называется банджи-джампинг. Тебе привязывают к ногам резиновый трос – и прыгаешь. – Вот бред. Юлия потерла виски. – Мне тоже это не нравилось. Она хотела все в жизни попробовать. В этой поездке я поняла, что мы не сможем быть вместе, что для меня это чересчур. Я скучаю по будням, по рутине, а она скучать не любила. Вот я и уехала из Австралии на неделю раньше, сославшись на работу. Тогда я и Ру впервые поцеловались. Сказав это, Юлия захихикала. То ли от смущения, то ли оттого, что впервые за долгое время вспомнила, как началась их любовь. Так бывает, что, оказавшись в водовороте жизни, забываешь, как все начиналось, а когда рождается ребенок, вдруг кажется невозможным представить, что ты когда-то любил кого-то еще. – Как вы встретились – ты и Ру? – спросила Эстель. В углах губ у нее блестели капельки вина. – В первый раз? Она зашла в мой магазин. Я флорист, она хотела купить тюльпаны. Это было за несколько месяцев до того, как я поехала в Австралию. Я особо ничего не подумала, но… она была симпатичной, это любому ясно. Эстель с воодушевлением кивнула: – Да, это первое, что я подумала! Она восхитительна! У нее экзотическая красота! Юлия вздохнула: – Экзотическая? Потому что у нее волосы другого цвета, чем у нас с вами? Эстель расстроилась: – Что, так уже не принято говорить? Юлия не знала, с чего начать объяснение о том, что ее жена не экзотический фрукт, так что сделала вдох и продолжила: – Как бы то ни было, она была симпатичная. Очень. Тогда она была еще симпатичнее. Не то чтобы… ой, черт, только ей не говорите… она и сейчас красотка! Ну вот и я это… хотела с ней… это самое. Но я была занята. А она продолжала приходить и покупать тюльпаны. Иногда по нескольку раз в неделю. Она могла меня рассмешить, я хохотала на весь магазин, таких людей не часто встречаешь. Я рассказала об этом маме, и мама сказала: «На одной красоте отношения не построишь. А вот если человек веселый – ой-ой-ой, с таким можно прожить целую вечность». – Мудрая мама, – сказала Эстель. – Да. – Она на пенсии? – Ага. – А раньше чем занималась? – Убирала офисы. – А папа? – Бил женщин. Эстель онемела, а Анна-Лена приняла воинственный вид. Посмотрев на них, Юлия подумала о своей маме: самое прекрасное в ней было то, что она смотрела жизни в глаза и, несмотря на то, чем швырялась в нее эта жизнь, никогда не переставала быть романтиком. Для этого нужно большое сердце. – Бедная деточка, – прошептала Эстель. – Подонок, – пробормотала Анна-Лена. Юлия пожала плечами, как делают рано повзрослевшие дети, стряхивая с себя чувства. – Мы ушли от него. И он не стал нас искать. Я не то чтобы ненавидела его, мама не позволяла. После всего, что он с ней сделал, она даже не разрешала мне его ненавидеть. Мне всегда хотелось, чтобы она встретила какого-нибудь мужчину, кого-то доброго, кто мог бы ее рассмешить, но мама говорила, что с нее хватит. Но… когда я рассказала про Ру, мама разглядела во мне что-то важное, а я разглядела что-то важное в ней, возможно, это покажется… даже не знаю, как сказать. Она тоже когда-то это переживала и потеряла надежду, понимаете? И я подумала… вот оно, значит, как. То, о чем все говорят. Это и есть настоящее? Анна-Лена вытерла вино с подбородка. – А дальше? Юлия заморгала – сначала быстро, потом медленно. – Моя невеста осталась в Австралии. А Ру продолжала приходить в магазин. В то утро я говорила с мамой по телефону, и она очень смеялась, когда я сказала, что не понимаю, испытывает ли Ру ко мне что-то вообще. Мама сказала: «Вряд ли человек способен настолько упорно любить тюльпаны!» Я стала спорить, но мама сказала, что я уже изменила своей невесте, потому что так много думаю о Ру. Она сказала, что Ру стала моим романом в цветах. Я расплакалась. И вот я стою в своем магазине, приходит Ру, и я начинаю смеяться так, что слюни брызгают и попадают ей на лицо. Она тоже засмеялась. Но потом, в отличие от меня, посерьезнела и спросила, не хочу ли я прогуляться и чего-нибудь выпить. Я согласилась, но так нервничала, что на первом же свидании напилась в хлам. Вышла покурить, поругалась с охранником, и обратно меня уже не пустили. Тогда я показала через витрину на Ру и сказала, что она моя девушка. Охранник вошел в бар и передал это ей. Ру вышла на улицу и с того момента стала моей. Я позвонила невесте и расторгла помолвку. Та, по-моему, с тех пор счастлива. А я… черт, я люблю наши, мои и Ру, скучные будни – это нормально? Обожаю с ней ругаться насчет диванов и домашних животных. Она мои будни. Она… мой мир. – Я тоже люблю скучные будни, – сказала Анна-Лена. – Твоя мама была права. С тем, кто способен тебя рассмешить, можно прожить всю жизнь, – сказала Эстель, вспоминая английского писателя, который говорил, что нет на земле ничего более заразительного, нежели смех и веселое расположение духа. Потом она вспомнила американскую писательницу, которая говорила, что одиночество – как голод: ты не замечаешь, как ты проголодался, пока не начнешь есть. Юлия вспомнила, как мама, услышав, что Юлия беременна, посмотрела сначала на живот Юлии, потом на живот Ру и спросила: «Как вы решили, кто из вас будет… метать икру?» Сначала Юлия рассердилась, потом язвительно ответила: «Разыграли “камень, ножницы, бумага”, мам!» Мама посмотрела на нее со сногсшибательной серьезностью и спросила: «Кто выиграл?» Юлия и сейчас смеялась, когда вспоминала об этом. Она сказала: – Ру будет замечательной мамой. Она сумеет рассмешить детей, совсем как моя мама, потому что у обеих чувство юмора осталось на уровне десятилетнего возраста. – Ты тоже будешь замечательной мамой, – заверила ее Эстель. Юлия моргнула так, что дернулись мешки под глазами. – Не знаю. Это кажется таким неподъемным, а все родители выглядят такими… веселыми. Они веселятся, и шутят, и говорят, что с детьми нужно играть, а я не люблю играть. Я и в детстве играть не любила. Боюсь, мой ребенок во мне разочаруется. Меня уверяли, все будет по-другому, когда я забеременею, но вообще я детей не очень-то люблю. Надеюсь, это изменится, но, когда я вижу детей своих друзей, мне до сих пор кажется, что от них одни проблемы и у них никудышное чувство юмора. Тут в разговор вступила Анна-Лена. – Вовсе не обязательно любить всех детей, – сообщила она четко и деловито. – Достаточно любить одного. А ребенку вовсе не нужны лучшие в мире родители. Если честно, чаще всего им нужен просто шофер. – Спасибо, – искренне поблагодарила Юлия. – Я очень боюсь, что мой ребенок не будет счастлив. Он унаследует мое отчаяние и неуверенность. Эстель погладила ее по голове. Не торопясь и с явным удовольствием. – Вот увидишь, твой ребенок вырастет прекрасным человеком. Не слушай, что тебе говорят всякие дураки. – Это радует, – улыбнулась Юлия. Эстель продолжала гладить ее по голове. – Ты ведь будешь делать все, что можешь, правда? Ты сможешь защитить своего ребенка? Будешь петь ему колыбельные и читать книжки? Обещать, что завтра настанет новый день и все будет хорошо? – Да. – Ты ведь воспитаешь ребенка не таким идиотом, который полезет в набитый автобус, не снимая рюкзак? – Я сделаю все, что могу, – пообещала Юлия. Эстель вспомнила и другого автора, который почти сто лет назад писал, что наши дети – это не наши дети, они сыновья и дочери жизни со всей ее тоской.