Тишина в Хановер-клоуз

— К нам это не имеет никакого отношения, — возразила она. — Одной уличной женщиной больше, одной меньше. У нее было розовое платье — осмелюсь предположить, как и у многих женщин, особенно этой профессии! — Затем голос ее стал более настойчивым и резким. — Возьми себя в руки, Вероника! Ты можешь многое получить или всё потерять — всё! Помни об этом. Роберт мертв. Оставь прошлое в могиле, где ему и место, и добейся для себя достойного будущего с Джулианом Данвером. Бог свидетель, я сделала все, чтобы тебе помочь, но если каждый раз, услышав о какой-то трагедии, ты будешь впадать в истерику и предаваться сентиментальным фантазиям, то даже я ничего не смогу сделать. Ты меня понимаешь?

Ответом ей было молчание. Эмили напрягала слух, но слышала только стук собственного сердца. Из замочной скважины не доносилось ни звука.

— Ты меня понимаешь? — В низком, хриплом голосе Лоретты не было ни терпения, ни жалости. Если бы Эмили не слышала слов, то восприняла бы этот тон как угрозу. Лоретта так долго утешала и поддерживала Веронику, что ее силы, не говоря уже о терпении, подходили к концу. Она тоже пережила утрату, но Вероника скоро найдет другого мужа, тогда как сына у Лоретты больше не будет. Неудивительно, что поведение Вероники ей казалось эгоистичным.

— Да. — В слабом голосе Вероники не слышалось колебаний. — Да, я понимаю, — сказала она и заплакала.

— Хорошо, — Лоретта была удовлетворена. Послышался хруст тафты — вероятно, она откинулась на спинку стула. Слезы Вероники ее не занимали. Она видела их не раз.

Услышав громкий стук в дверь, Эмили вскочила, запуталась в юбке и растянулась на полу. На этот раз ее волосы действительно растрепались. Вероятно, они держались именно на той шпильке, которую она вытащила. Эмили поспешно подхватила юбки и встала, затем отпустила юбки и разгладила фартук, пытаясь придать себе приличный вид. И только схватив поднос, поняла, что стучали во внешнюю дверь спальни, а не в дверь гардеробной.

Облегчение, которое почувствовала Эмили, было таким сильным, что задрожали колени. Но у нее появилось время, чтобы поставить поднос, водворить шпильку на место, выйти на лестничную площадку и постучать в дверь спальни.

Когда она вошла, Вероника сидела на большой кровати; вид у нее был измученный, щеки пылали. Лоретта казалась абсолютно спокойной, по крайней мере внешне. У Пирса Йорка был слегка озадаченный вид, а его обычно доброжелательное лицо было хмурым. Может, это просто игра света, но Эмили впервые заметила глубокую печаль в его глазах, а также сочувствие и разочарование. Он заговорил, и это ощущение исчезло.

— Что это у вас? — Пирс удивленно посмотрел на Эмили. — Чай и бутерброды? Поставьте на туалетный столик.

— Да, сэр. — Эмили выполнила указание, сдвинув в сторону щетки для волос с серебряными ручками и маленькое зеркальце. Наливать чай в чашки она не стала — если хозяева не сразу примутся за него, то могут подумать, что чай успел остыть уже тут.

— Амелия! — строго сказала Лоретта.

— Да, мэм. — Эмили пыталась сохранить спокойствие, хотя заколка снова выскользнула из волос и со стуком упала на туалетный столик, а щеку закрыл выбившийся из-под чепца локон.

— Ради всего святого! — Лоретта дала волю своему гневу. — Вы похожи на… дешевку.

Эмили знала, кто такая «дешевка» — уличная проститутка самого низкого пошиба, которую можно было снять за несколько пенсов. Румянец на щеках выдал ее, но она не могла себе позволить невинно-дерзкий ответ, который вертелся на языке. Отплатить той же монетой тоже нельзя — ее мгновенно уволят, а от нее зависит жизнь Питта. Задыхаясь от обиды, Эмили опустила глаза, чтобы Лоретта не увидела ненависти в ее взгляде.

— Простите, мэм, — сквозь зубы прошептала она. — Я споткнулась и задела за штору. Должно быть, потеряла одну из шпилек.

— Вот именно. — Лоретта и не пыталась скрыть свое недоверие. — Это не лучшим образом характеризует ваше умение укладывать волосы. Ладно, когда я буду писать вам рекомендацию, то не стану упоминать об этом, хотя иногда ваши манеры оставляют желать лучшего. Но рассказывать мисс Веронике об этом вульгарном преступлении в Севен-Дайалс — непростительно. Мы не держим в доме слуг, которые осведомлены о подобных вещах, не говоря уже о том, чтобы их обсуждать. В противном случае все горничные впадут в истерику и работа в доме остановится. Мне жаль, что вы не оправдали наших надежд, но я уверена, что вы найдете новое место. Можете доработать неделю, пока мы не подыщем того, кто вас заменит. Эдит не может работать за двоих, и она нужна мне для другого. А теперь идите и займитесь делом. Поднос можете оставить здесь.

Вероника резко выпрямилась, словно игрушечная фигурка, выскакивающая из коробочки.

— Это моя камеристка! — довольно громко сказала она, пристально глядя на Лоретту. — И я полностью ею довольна — более того, она мне нравится! И она останется со мной — навсегда, если я захочу! Она узнала об убийстве случайно, выполняя мое поручение, а рассказала потому, что видела, как я расстроилась, когда приходил тот полицейский. Теперь он не вернется, и я рада об этом узнать.

— Жаль, — покачал головой Пирс. — Не могу представить, что толкнуло его на этот поступок. Мне он показался таким воспитанным парнем. Полагаю, этому должно быть какое-то объяснение.

— Чушь! — тут же возразила Лоретта. — Послушай, Пирс, иногда я просто удивляюсь, как ты смог добиться таких успехов. Твои суждения о людях… инфантильны!

Лицо его изменилось, но почти незаметно, так что не дрогнул ни один мускул, но Эмили сразу поняла, что Лоретта зашла слишком далеко, хотя, похоже, не понимала этого.

— Полагаю, ты хотела сказать «доброжелательны», — спокойно произнес он.

— И ты «доброжелательно» относишься к горничной, у которой такой вид, словно она только что встала с постели? — с ледяным презрением поинтересовалась Лоретта.

Пирс повернулся и с любопытством посмотрел на Эмили. В его глазах мелькнул веселый огонек.

— Вы поссорились с кем-нибудь из слуг, Амелия?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Нет, сэр. Ни теперь, ни вообще.

— Благодарю вас, — серьезно ответил Пирс. — Инцидент исчерпан. Полагаю, всем пора переодеваться к ужину. — Он сунул руки в карманы и как ни в чем не бывало направился к двери.

— Моя камеристка остается. — Вероника смотрела на Лоретту. — Если она уйдет, то потому, что с ней расстанусь я, а не вы!

— Пей свой чай, — без всякого выражения ответила Лоретта, но по спокойной уверенности на ее лице и поджатым губам Эмили поняла, что это лишь тактическое отступление. Времени у нее осталось мало. Как и у Питта.

Лоретта вышла и решительным движением закрыла за собой дверь. Вероника съела бутерброды, но чай пить не стала.

— Я передумала, — сказала она, глядя на себя в зеркало. — Надену малиновое платье.

Следующие дни выдались трудными. Эмили изо всех сил старалась быть идеальной камеристкой, чтобы даже Эдит не смогла ни в чем ее упрекнуть. Она по нескольку раз гладила вещи, снова и снова сбрызгивая их водой и водя утюгом, пока не добивалась идеального результата. Спина и руки болели, но Эмили не собиралась отступать перед какой-то складкой на ткани. У нее не оставалось времени присесть и перекинуться словечком с остальными слугами, о чем она жалела, поскольку это был шанс узнать что-нибудь новое.

Вполне вероятно, что решимость Вероники ослабнет, ее мужество иссякнет, и Эмили опять предупредят об увольнении. Она старалась никому не перечить, вести себя скромно и забыть о своей походке с высоко поднятой головой и колышущимися юбками.

С другой стороны, она изо всех сил пыталась понравиться миссис Мелроуз, кухарке, которая была чрезвычайно ценным союзником, поскольку тоже не любила миссис Кроуфорд. Эмили руководствовалась принципом «враг моего врага — мой друг». Отношения с дворецким у нее тоже были хорошими. В обычных обстоятельствах Эмили с презрением отнеслась бы к подобной тактике, но теперь она обязана остаться тут, если хочет помочь Шарлотте и Томасу, а на щепетильность у нее просто нет времени.

В иерархии слуг помощница горничной и прислуга в буфетной стояли на низшей ступени, но помощница была наблюдательным и довольно сообразительным ребенком, и Эмили, проявив толику доброты и участия, могла многое узнать от нее. Естественно, девочка ничего не знала о Роберте Йорке и почти ничего — о самой семье, однако у нее сложилось определенное мнение об остальных слугах. На тонкости времени не было.

В субботу Эмили отпустили на полдня, и она встретилась с Шарлоттой в парке, под мелким непрерывным дождем. Было очень холодно, и они прижимались друг к другу, подняв воротники и глубже засунув руки в муфту, радуясь хотя бы тому, что никто их не видит. Кому придет в голову выходить на улицу в такую погоду, кроме преступников и тех, у кого срочное дело? Даже бездомные предпочитали относительный комфорт улиц открытым пространствам парка, где ветер свободно разгуливал по лужайкам с серо-зеленой зимней травой, а тайные любовники могли не опасаться чужих взглядов.


Сестры обменялись новостями, которые позволили каждой лучше понять ситуацию, но не прибавили ничего нового к тому, что им было уже известно: убийцу нужно искать в Хановер-клоуз, и либо Лоретта, либо Вероника знали если не его самого, то хотя бы мотив преступления. Но как заставить их нарушить молчание — это по-прежнему загадка.

Шарлотта была напугана. Она с трудом удерживалась, чтобы не попросить Эмили оставить дом Йорков. Три раза она начинала этот разговор, но затем парализующий страх за Томаса вытеснял все остальное, и заготовленные слова так и не слетали с ее губ. Но ее мольбы все равно ничего не изменили бы: Эмили не собиралась устраняться, сидеть сложа руки и ждать, пока Питта повесят.

Но это не означало, что Эмили не боится. Обняв на прощание Шарлотту, она с трудом сдержала слезы и под дождем побежала от ворот парка по тротуару мимо стоящих на улице экипажей, к чугунной ограде и ступенькам заднего крыльца. От холода она вся дрожала. Бросив мокрое насквозь пальто и ботинки сушиться в прачечной, Эмили молча поужинала за кухонным столом и поднялась к себе в спальню. Она лежала в кровати, все еще дрожа, и размышляла о том, как заманить в ловушку мужчину или женщину, которые убили уже трех человек и так искусно замели следы, что единственным подозреваемым был Питт.

Она проснулась от собственного крика. Все тело свело судорогой от страха — ей показалось, что она слышит легкие шаги в пустом коридоре рядом с дверью. Эмили беззвучно выскользнула из-по одеяла, чувствуя, как ледяной воздух забирается под ночную рубашку. При тусклом свете из плохо занавешенного окна Эмили взяла деревянный стул и продела его ножку через ручку двери. Потом снова легла в постель и подтянула колени к груди, пытаясь согреться и заснуть — в противном случае утром от нее будет мало толку как от камеристки и как от следователя, который должен перехитрить убийцу, заманить его в ловушку, а сам выжить, чтобы представить доказательства преступления.

Проснувшись на рассвете, сером и холодном, она успела убрать стул, так что помощница горничной Фанни, которая пришла ее будить, ничего не заметила. День был наполнен скучными и отнимающими много времени обязанностями, и Эмили не удалось узнать ничего нового.

Это бессмысленно! Так может продолжаться не один месяц! Нужно ускорить события.

Поздно вечером Эмили пробралась в буфетную, сунула в карман горсть печенья в шоколадной глазури и приготовила две чашки какао. Потом отнесла угощение наверх, постучала в дверь Фанни и шепотом пригласила к себе.

Пять минут спустя они уже сидели на кровати Эмили, поджав ноги, ели печенье, прихлебывали горячее какао и обсуждали последние сплетни. Минут через десять Эмили подобралась к смерти Далси.

— Зачем бедняжка высовывалась из окна? — спросила она, откусывая последнее печенье. — Думаешь, кого-то звала?

Фанни презрительно фыркнула.

— Если бы там кто-то был, они бы сказали, правда? Никто не видел, как она падала! И вообще, она была не такая.

— Что ты имеешь в виду? — Эмили изобразила невинность.

— Ну… — Девочка пожала плечами. — Она не была гулящей. Всегда такая… правильная. Тихоня.

— И никто не видел, как она упала? — удивилась Эмили.

— Было же темно! Она упала вечером. Мы все были дома.

Эмили внимательно посмотрела на нее.

— Откуда ты знаешь? Почему ты думаешь, что все были дома?

Фанни скривилась.

— Ну а где же еще мы могли быть? Где еще можно быть — посреди зимы, вечером, когда идет дождь?

— Ага. — Эмили откинулась на подушку. — Я подумала, что ты можешь знать, где конкретно были слуги: ужинали на кухне или сидели в гостиной для прислуги.

— Никто не знает, когда она упала, — терпеливо объясняла Фанни. — Но только за ужином она была вместе со всеми.

— Ты хочешь сказать… — Глаза Эмили широко раскрылись. — Ты хочешь сказать, что это случилось ночью? А когда ее видели в последний раз?

— Эдит пожелала ей спокойной ночи в половине десятого, — подумав, сказала Фанни. — Мы с Прим играли в карты. Далси не стала с нами играть, так что это было уже потом, правильно?

— Но это бессмысленно! — настаивала Эмили. — Зачем ей высовываться из окна посреди ночи? Ты не думаешь… — Она сделала глубокий вдох и умолкла. — Ты не думаешь, что она хотела кого-то впустить?

— Нет! — возмущение девочки было искренним. — Только не Далси. Вы хотите сказать… ухажера? Никогда! Только не она. Далси не… — запротестовала Фанни, а затем перешла к практическим соображениям. — И вообще, если хочешь впустить ухажера в дом, тому совсем не обязательно лезть по водосточной трубе в окно на чердаке. Можно потихоньку впустить его через дверь в буфетную, правда? Она не была дурой! И гулящей тоже не была. — Девочка допила остатки какао, посмотрела на Эмили поверх чашки и автоматически отбросила прядь волос с лица. — Знаете, что я думаю, Амелия?

Эмили, встрепенувшись, наклонилась вперед.

— Что?

— Я думаю, — хриплым шепотом сказала Фанни, — что она кого-то видела в ту ночь, когда убили мистера Роберта, и кто-то вернулся и убил ее, чтобы она ничего не рассказала полицейскому, когда тот будет спрашивать!

— О, Фанни! — негромко вскрикнула Эмили, изображая удивление. — Может, ты и права. Думаешь, кто-то тайком пробрался в дом?

Фанни решительно потрясла головой.

— Нет — мы бы знали. Мистер Реддич за всем следит, особенно после того ужасного ограбления, когда убили мистера Роберта. Каждый вечер заставляет проверять двери и окна. Мы с Альбертом смотрим, чтобы все было заперто.

— А не мог ли кто-нибудь забраться в дом раньше? — спросила Эмили.

— Не-а! — Вопрос вызвал у Фанни улыбку. — Если через парадную дверь, то ее кто-то должен вам открыть, а если через заднюю, то придется идти через кухню, а там всегда кто-то есть — уж Мэри точно, а когда в доме гости, то почти вся прислуга.

— А кто приходил в тот вечер? Ты знаешь?

— Два господина Данвера и две дамы, мисс Харриет и старая мисс Данвер, а еще мистер и мисс Эшерсон. Он всегда такой красивый, мистер Эшерсон, такой серьезный… Я знаю, что Нора всегда о нем говорит. Думаю, она в него втрескалась! — Она фыркнула, бессознательно копируя тон экономки. — Дура несчастная! На что она может рассчитывать, кроме беды?

— Значит, кто-то уже был в доме, — прошептала Эмили, забыв об акценте, но Фанни ничего не заметила. — А может, кто-то его впустил?

— Кто? — возмутилась Фанни. — Никто из слуг этого никогда бы не сделал. И вообще, нас тут не было, когда убили мистера Роберта, кроме разве что Мэри и самой Далси. А кухарка или хотя бы Мэри всегда на кухне, и туда никто не заходил, потому что мы все его увидели бы. И вдобавок в холле дежурил Альберт.

— Значит, в доме уже кто-то был, — согласилась Эмили. — Или Далси сама потихоньку сошла вниз посреди ночи и впустила его… А может, Мэри, — прибавила Эмили, руководствуясь лишь соображениями логики. Она нисколько не сомневалась, что ни та ни другая этого не делали. Эмили узнала нужную информацию: все произошло после ужина и, возможно, до ухода гостей. Кроме того, проникновения в дом не было. — Думаю, ты права, Фанни. — Эмили наклонилась вперед и схватила худенькую руку девочки. — И лучше тебе никому ничего не говорить, а то еще выпадешь из окна! Обещай мне.