Тишина в Хановер-клоуз

— Ее так зовут? А что мне за это будет?

— Больше ничего не нужно. А будет вам за это мое доброе отношение — что, можете мне поверить, гораздо лучше недоброго.

— Мне нечего предъявить — я же ничего не видел! Как я мог ее видеть, если ее не было? Вы же не хотите, чтобы я вам врал, правда?

Питт не удостоил его ответом.

— Какие театры и кабаре посещают ваши клиенты?

— Так я вам и скажу!

Питт ждал.

Швейцар прикусил губу.

— Ну, если вам нужна та Пурпурная, как вы ее называете, то я слышал, что она бывала в «Лицеуме». Думаю, в кабаре тоже, только не спрашивайте меня, в каких — я не знаю.

Брови Питта поползли вверх.

— Театр «Лицеум»? Для дамы ее профессии нужно иметь мужество, чтобы туда пойти.

— Я же говорил, у нее есть шик.

— Да, говорили. Спасибо.

Швейцар слегка насмешливо коснулся полей шляпы.

— И вам спасибо, начальник!

Питт вышел на улицу. Туман окутал его, словно холодный шелк, влажный и липнущий к коже.

Итак, у Пурпурной есть и смелость, и стиль. Это явно не Вероника Йорк, у которой банальный роман с Джулианом Данвером! А если и Вероника, значит, она ведет Двойную жизнь, которая потрясет Министерство иностранных дел до глубины его коллективной души. Для дипломата немыслимо иметь жену, которая занимается проституцией — вне зависимости от ее цены или разборчивости. Он был бы мгновенно уволен со службы и уничтожен.

И это не Харриет Данвер, встречающаяся с Феликсом Эшерсоном, хотя Питт всерьез и не рассматривал такую версию. Шарлотта сказала, что Харриет влюблена, но не было никаких доказательств, что Эшерсон отвечает на ее чувства. Однако в любом случае это не объясняет, что делала Пурпурная в доме Йорков.

Нет, скорее всего, первое предположение было верным. Эта женщина использовала свою красоту и странное обаяние, чтобы заманивать, а затем шантажировать любовников из Министерства иностранных дел, чтобы выведать государственные секреты. Роберт Йорк отказался либо сразу, либо со временем, и в результате она сама или ее сообщники убили его, чтобы избежать разоблачения.

Темнело, и туман начал замерзать; воздух наполнился крошечными льдинками, которые проникали в складки шарфа и добирались до кожи, вызывая дрожь. Питт быстро пошел на север по Риджент-стрит, затем повернул к Оксфорд-серкус. Там были другие люди, от которых он мог получить информацию: элитные проститутки, которые знают конкуренток и могут больше рассказать ему о Пурпурной. Где она промышляет, каких клиентов выбирает, имеет ли она дело только с постоянными клиентами и представляет ли реальную угрозу для других представительниц этой профессии.

Час спустя, после предъявления убедительных аргументов и передачи некоторого количества денег, Томас сидел в жарко натопленной, тесной от мебели комнате рядом с Нью-Бонд-стрит. Женщина, сидевшая на ярко-розовом стуле напротив Питта, уже миновала пору своего расцвета — грудь выпирала из тесного корсета, кожа на подбородке утратила эластичность и заметно отвисала, — но все равно оставалась редкой красавицей. В ее манерах чувствовалась непринужденность, результат долгих лет, когда она была желанной, но горечь в ее взгляде свидетельствовала о том, что она прекрасно знает: ее не любили. Женщина взяла какой-то засахаренный фрукт из обтянутой тканью коробочки.

— Ну? — настороженно спросила она. — Что вам нужно, голубчик? Я не привыкла рассказывать сказки.

— Сказки мне не нужны. — Питт не стал тратить время зря и оскорблять ее комплиментами; оба знали, что эти комплименты не будут искренними. — Мне нужна женщина, которая пыталась заняться шантажом. Это вредит вашей профессии — вам такие не нужны.

Женщина поморщилась и съела еще дольку, сначала обкусав по краям, а затем положив серединку в рот. Сложись ее судьба иначе, теперь она была бы одета в другое платье, на ее щеках было бы меньше румян, а в глазах и морщинках в уголках губ не проступала бы жесткость, выработавшаяся в результате борьбы за существование; она могла бы считаться одной из красивейших женщин своего поколения. Эта ироничная и одновременно печальная мысль мелькнула в голове Питта, пока он смотрел, как она ест.

— Продолжайте, — сказала женщина. — Не надо меня учить вести дела. Не будь я лучшей, вы бы не просили меня об услуге. Ваши деньги мне не нужны. Я за день зарабатываю больше, чем вы — за месяц.

Томас не стал говорить, что риск у нее выше, а век короток. Она и так это знала.

— Женщина, которая всегда носила тот или иной оттенок пурпурного цвета, темный или светлый, от сливового до глубоко-пурпурного. Она была высокой и стройной, даже худой, но очень стильной, брюнетка, с темными глазами. Вы видели ее или, может, слышали от ваших девушек?

— Похоже, мне нечего вам предложить. Худая и черноволосая?

— В ней было что-то особенное, — уверенным тоном сказал Питт, невольно представив лицо Вероники Йорк, с высокими скулами и глазами, которые невозможно забыть. Могла ли она быть Пурпурной и убить Роберта, когда тот обнаружил, чем она занимается? Питт посмотрел на сидевшую напротив роскошную женщину с сияющими, почти тициановскими волосами и кожей как яблоневый цвет. — Огонь и шик, — закончил он.

Глаза женщины широко раскрылись.

— Вы ее хорошо знали, да?

— Ни разу не видел, — улыбнулся Питт. — Опираюсь на впечатление, которое она произвела на других.

Женщина рассмеялась, отчасти презрительно, отчасти искренне.

— Ну, если она вымогала у людей деньги, значит, она дура! Это верный способ лишиться работы. Фактически самоубийство. Я ничего о ней не знаю. Извините, голубчик.

Питт не мог понять, доволен он или разочарован. Он хотел найти Пурпурную, но не хотел, чтобы ею оказалась Вероника Йорк.

— Вы уверены? — по привычке переспросил Томас. — Это могло быть три года назад.

— Три года! Что же вы сразу не сказали? — Она взяла еще один засахаренный фрукт и надкусила. Зубы у нее были великолепные, белые и ровные. — Теперь я знаю, кого вы имеете в виду. Была одна такая, три или четыре года назад. Одевалась в ужасные цвета, но ей они были к лицу. Черные волосы и глаза, худая, как стиральная доска, — под нее приходилось подкладывать кучу конского волоса. Но в ней был огонь, тот, что идет изнутри; его не разведешь в горшке или в лампе. И его не разожжет все шампанское Лондона. Вся светилась, будто наслаждалась каждой минутой, будто это лучшее время в ее жизни, будто она ходит по самому краю и упивается опасностью. Думаю, она была настоящей красавицей — ей не нужны были ни пудра, ни румяна. Запросто могла разбить вам сердце.


Питту вдруг стало душно в тесной от мебели комнате, хотя сердце сковывал холод.

— Расскажите о ней поподробнее, — тихо попросил он. — Вы часто ее видели или слышали о ней? Где она бывала и с кем? Вы можете предположить, что с ней стало?

Женщина колебалась; в ее глазах застыло недоверие.

— Мне бы не хотелось этого делать, — сказал Питт. — Но речь идет об убийстве. Я переверну вверх дном все ваше заведение и подниму такой шум, что ни один из клиентов не осмелится вернуться.

— Ладно! — сердито выпалила она; но ярости в ее голосе не было — для этого нужна неожиданность, а женщина уже давно занималась своим ремеслом, знала все опасности и прекрасно их чувствовала. — Ладно! Я года три не видела ее и ничего не слышала о ней, а до этого лишь несколько раз. Она работала нерегулярно. Если хотите знать мое мнение, она вообще не профессионалка — вот почему я не стала ничего о ней узнавать. Она мне не конкурентка. И вообще, она не работала по-настоящему, а просто прогуливалась, демонстрировала себя, а потом выбирала одного или двух. Вообще-то она даже приносила нам пользу, потому что привлекала внимание, разжигала аппетит, а потом уходила. Сливки снимали мы.

— Вы помните, с кем она была? Это важно.

Женщина задумалась на несколько минут, и Питт ее не торопил.

— Видела ее однажды с элегантным джентльменом, настоящим красавцем. Одна из девочек сказала, что замечала их вместе и раньше, потому что сама пыталась подцепить его, но ему была нужна только Пурпурная, и никто другой.

— Вам известно ее имя?

— Нет.

— Что-нибудь еще о ней знаете?

— Нет. Я все вам рассказала.

— Хорошо. Вы знаете жизнь, знаете свою профессию. Что вы обо всем этом думаете? Что это за женщина и что с ней случилось?

Внезапно хозяйка рассмеялась, и горечь в ее смехе сменилась жалостью — к самой себе и всем, кто был на нее похож, даже отдаленно.

— Не знаю, — сказала она. — Может, мертва, а может, опустилась на самое дно. Жизнь в этой профессии коротка. Откуда, черт возьми, мне знать, что случилось с этой бедной сучкой?

— Она была не такой, как все, вы сами сказали. И другие тоже. Как вы думаете, откуда она могла такая взяться? Давайте, Элис. Мне нужно знать, а лучше вас никто не скажет.

Женщина вздохнула.

— Думаю, она из благородных; бог знает, что заставило ее пойти на это. Может, просто питала к этому склонность. Бывают и такие. Хотя я не понимаю, зачем рисковать женщинам, обеспеченным едой и крышей над головой на всю оставшуюся жизнь. Хотя, наверное, в высшем обществе чокнутых не меньше, чем среди нас. Это всё. Больше мне нечего добавить. Я уделила вам достаточно времени, и теперь мне пора заняться делами. Я была с вами более чем откровенна — надеюсь, вы это запомните.

Питт встал.

— Запомню, — пообещал он. — Насколько я знаю, вы сдаете меблированные комнаты. Всего доброго.

Еще два дня Питт навещал разнообразные места — прибежища полусвета, театры и рестораны, где занимаются своим промыслом подобные женщины, изредка слышал упоминания о Пурпурной и предположения, кем она могла быть, но не узнал ничего нового. Никто не помнил, с какими мужчинами она встречалась и сколько их было, много или мало, хотя каждый вспоминал не одного, а нескольких. Никто не знал ее имени или происхождения. Ее терпели потому, что она появлялась очень редко и практически не лишала работы соперниц. Это был жестокий мир, в котором процветала конкуренция. Если мужчина предпочитал одну женщину другой, с этим обычно мирились — за исключением редких случаев. Лучше с достоинством принять поражение. Клиенты не любят скандалов.

Был ли среди ее клиентов Роберт Йорк, сказать невозможно. Она часто появлялась в местах, которые мог посещать и он, но это было справедливо для половины лондонского общества — по крайней мере для мужчин. Описания ее кавалеров оказались достаточно расплывчатыми и могли подходить равно к Джулиану Данверу, Гаррарду Данверу и даже Феликсу Эшерсону — а также к любому мужчине с приятной внешностью и деньгами.

На второй день ранним вечером, в самом начале седьмого, когда туман наконец рассеялся, оставив себе несколько темных «карманов», Питт взял кэб и поехал в Хановер-клоуз, но на этот раз не в дом Йорков, а дальше, туда, где жил Феликс Эшерсон. Томас решил поговорить с ним дома, чтобы составить более полное впечатление об этом человеке, оценить атмосферу его дома и его характер. Освободившись от официальной и несколько гнетущей атмосферы Министерства иностранных дел, он может забыть об осторожности. В собственном доме Эшерсон будет чувствовать себя в безопасности, уверенный, что никто из коллег не прервет разговор, — возможно, из опасения, что он раскрывает какие-то секреты полиции. Кроме того, попав в дом, Питт сможет более точно оценить финансовое положение Эшерсона. Не исключено, что Роберт Йорк наткнулся на друга, который грабил его дом, и эта неожиданная встреча закончилась убийством. Питт помнил и об этой возможности.

Он постучал в парадную дверь и стал ждать, когда ему откроет лакей.

— Слушаю, сэр? — Вопрос прозвучал вежливо и абсолютно бесстрастно.

Инспектор протянул визитную карточку.

— Томас Питт. У меня важное дело к мистеру Эшерсону, если он не занят. Это касается одного из его коллег в Министерстве внутренних дел. — Формально это было правдой.

— Да, сэр. Входите, пожалуйста, сэр; я доложу о вас мистеру Эшерсону. — Лакей с сомнением посмотрел на Питта. Сапоги на нем были не те, что подарила Эмили, — в последнее время приходилось много передвигаться пешком, и стаптывать их не хотелось. Пальто выглядело приличным, но не более того, и только шляпа отвечала самым высоким требованиям. Таких посетителей не проводят в библиотеку; обойдутся и маленькой гостиной при кухне. — Следуйте за мной, сэр.

Огонь в камине погас, и от него осталось лишь несколько угольков, но в комнате все еще было тепло — по крайней мере по сравнению с кэбом, в котором приехал Питт. Гостиная оказалась довольно приятной, скромнее, чем у Йорков, но достойно обставленная, по меньшей мере с одной хорошей картиной на стене. Если у Эшерсона возникнут финансовые трудности, картину можно продать, и этих денег хватит на то, чтобы содержать дом в течение нескольких лет. Похоже, вопрос о долгах закрыт.

Дверь открылась, и в комнату вошел Эшерсон; его темные брови были недовольно сдвинуты к переносице. Красивое лицо, но слишком переменчивое. В нем было что-то неопределенное. Питт не доверился бы этому человеку в трудную минуту.

— Добрый вечер, мистер Эшерсон, — вежливо приветствовал он хозяина. — Прошу прощения, что побеспокоил вас дома, но дело деликатное, и я подумал, что тут нам будет удобнее поговорить с глазу на глаз, чем в министерстве.

— Проклятье! — Эшерсон захлопнул за собой дверь. — Вы все еще возитесь с убийцей бедняги Йорка? Я же говорил вам, что не могу сообщить ничего сколько-нибудь полезного. И повторяю это снова.

— Я уверен, вы просто не осознаете того, что вам известно, — возразил Питт.

— Что вы этим хотите сказать? — Эшерсон с трудом скрывал раздражение. — Я не был у них в тот вечер, и никто ничего мне не рассказывал.

— Теперь я знаю гораздо больше, чем во время нашего первого разговора, сэр, — сказал Питт, наблюдая за лицом хозяина дома. Газовые лампы давали тусклый свет, усиливая выражение лица — желтый свет выделял щеки и нос, но тени оставались в тех местах, где их прогнало бы солнце. — В этом деле замешана женщина.

Глаза Эшерсона широко раскрылись.

— В смерти Йорка? Вы хотите сказать, что грабителем была женщина? Никогда не слышал о чем-то подобном. — На его лице застыло искреннее удивление.

— Ограбление могло быть случайным, мистер Эшерсон. Вполне возможно, убийство тоже. Не исключено, что на самом деле речь идет о государственной измене.