Тень горы

У Абдуллы тоже был пистолет. И он выстрелил Конкэннону в бедро. Зрители завопили, шарахаясь в стороны.

Ирландец не сдавался. Пошатываясь, он сделал еще один шаг и попытался ударить Абдуллу свинчаткой. Абдулла выстрелил снова, в ту же ногу. Конкэннон упал.

Абдулла сделал еще два выстрела так стремительно, что я не успел заметить, куда он целил. И только когда Хануман и Данда скорчились, оседая на землю, я понял, что здоровяк и его тощий приятель схлопотали каждый по пуле в ногу.

Те из «скорпионов», кто еще мог бегать, пустились наутек. Конкэннон, с его инстинктом выживания, упрямо полз на локтях в сторону дороги, между сувенирными лотками.

Абдулла настиг его в два шага и придавил к земле, наступив ногой на спину. Через секунду Дидье был с ним рядом.

– Ты… паршивый… трус… – прохрипел Конкэннон. – Ну, давай! Сделай это, жалкая вонючка!

Кровь хлестала из двух ран в его бедре. Абдулла направил ствол ему в затылок и приготовился нажать на спуск. Немногие зеваки, еще не разбежавшиеся кто куда, дружно ахнули.

– Не надо, брат! – крикнул я. – Стой!

Теперь уже настал черед Дидье класть ладонь на руку Абдуллы, мягким нажатием отводя пистолет от головы Конкэннона.

– Слишком много свидетелей, друг мой, – сказал он. – Dommage[54]. А сейчас уходи. И побыстрее.

Абдулла колебался. Я знал, что он борется с желанием добить врага. Мне доводилось слышать тот же самый внутренний голос в схожих ситуациях по ту сторону тюремной стены. Сейчас его стремление убить Конкэннона было сильнее его стремления жить. И я встал рядом с ним, как это делали люди в тюрьме, спасая не только мою жизнь, но и мою душу.

– Раз копы до сих пор не объявились, значит «скорпионы» их подмазали, чтобы те не мешали громить «Леопольд», – сказал я. – Но времени у нас в обрез. Надо сматываться.

Абдулла снял ногу со спины Конкэннона, и тот пополз дальше по тротуару к проезжей части. Рядом затормозили две машины. «Скорпионы» быстро загрузили в них Конкэннона и двух других раненых, и машины умчались, попутно протаранив такси с туристами.

Навин Адэр обнял за плечи Диву. Начинающая журналистка Сунита стояла тут же.

– Ты в порядке? – спросил я Диву.

– Черт бы вас всех побрал! – ответила она. – Все мужчины идиоты!

– А как вы? – обратился я к Суните.

Она прижимала к груди красную папку с моими рассказами и тряслась мелкой дрожью.

– Все нормально, – сказала она. – У меня есть одна просьба, но мне трудно с ней обратиться, пока вы истекаете кровью. Вы хоть знаете, что у вас все лицо в крови?

– О… кей. Тогда, может, не будем затягивать с вашим вопросом?

Она подала мне папку, но оставила у себя мое послание к Ранджиту.

– Пожалуйста, позвольте мне передать эту записку, – сказала она.

– А…

– Прошу вас! Вы не представляете, как этот тип измучил меня своими домогательствами и какое громадное удовольствие я получу, вручая ему это. У меня аж голова кружится от предвкушения. Хотя это может быть из-за низкого сахара в крови – я так и не успела пообедать. Но в любом случае для меня это будет настоящим праздником. Мне стыдно досаждать вам просьбами, когда у вас разбито лицо, но все же прошу: позвольте мне быть вашей посыльной.

К нам подошли Дидье и Кавита.

– Дидье, ты мог бы дать Суните свой телефонный номер и проводить ее до офиса Ранджита?

– Разумеется. Однако тебе пора делать ноги, Лин.

Где-то неподалеку раздался выстрел.

– Послушай, – торопливо сказал я Дидье, – Лиза сейчас в галерее на Кармайкл-роуд. Ты к ней не заедешь?

– Без проблем.

– Убедись, что она в порядке. И пару дней побудь рядом с ней – или держи ее рядом с собой.

– Bien sur[55], – ответил он. – А ты что будешь делать?

– Залягу на дно. Пока не знаю где и надолго ли. Возьми эти рассказы и сохрани их для меня.

Я отдал ему папку и побежал к мотоциклу. Абдулла ждал, сидя на своем байке рядом с моим.

– Кто сейчас стрелял?

– Наш человек, – ответил Абдулла, запуская мотор.

– А где копы?


– Они были на подходе, но Рави пальнул в воздух, – сказал Абдулла. – Тогда они ломанулись обратно в участок за бронежилетами и автоматами. Скоро вернутся. Нам пора ехать.

И мы помчались, лавируя между вползающими в час пик автомобилями, при всякой возможности срезая путь по тротуарам или подъездным дорожкам автозаправок. За считаные минуты мы добрались до вершины длинного холма на Педдер-роуд и остановились перед светофором неподалеку от мечети Хаджи Али.

– Надо сообщить Санджаю, – сказал я.

– Согласен.

Мы свернули на парковку перед ближайшим павильоном. Оставив мотоциклы под присмотром служителей, мы нашли телефон и позвонили боссу. Голос его звучал сонно, как будто мы подняли его с постели в этот послеобеденный час. Но, услышав новость, он мигом стряхнул с себя сон:

– Какого хрена?! Где вы сейчас находитесь?

– Рядом с Хаджи Али, – сказал Абдулла, державший трубку между нами так, чтобы я тоже мог слышать.

– Вам нельзя возвращаться. Думаю, копы будут здесь уже с минуты на минуту, и я не хочу, чтобы они задавали вопросы, на которые у вас нет ответов. Вам надо исчезнуть на пару дней. Забейтесь в норку и, черт вас раздери, сидите тихо, кретины! Скажи мне правду, есть жертвы среди цивильных?

При словах «скажи мне правду» Абдулла скривился от отвращения, заскрежетал зубами и передал трубку мне.

– Никто из цивильных не пострадал, Санджайбхай, – сказал я.

Под словом «цивильные» подразумевались лица, никак не связанные с криминальным миром, – то есть все люди, за исключением гангстеров, жуликов, судей, юристов, тюремных охранников и полиции.

– Прострелены ноги у двух «скорпионов» и у левого наемника по имени Конкэннон. Свидетелей было навалом, но в большинстве это уличная братва и официанты из «Леопольда». На них можно повлиять.

– Ты устроил эту дерьмовую заварушку, Лин, а теперь еще указываешь мне, как ее разрулить? Было бы кому вякать!

– Если память мне не изменяет, – сказал я спокойно, – однажды ты сам подстрелил человека перед «Леопольдом».

Абдулла поднял два пальца перед моим лицом.

– Даже двух человек, – поправился я. – И это не я начал заварушку, Санджайбхай. Ее начали «скорпионы», причем не сегодня, а намного раньше. За последний месяц они нападали на нас девять раз. Сегодня они вломились в «Леопольд», потому что мы все любим это место и оно находится в самом центре нашей территории. Этот иностранец, Конкэннон, себе на уме – он хочет стравить Компанию Санджая и «скорпионов», чтобы мы истребили друг друга, а он между тем создает собственную банду. Это все, что я знаю. Я не могу тебе указывать, как это разрулить, и даже не пытаюсь. Я только сообщаю то, что мне известно. Эти сведения пойдут тебе в помощь, а не во вред.

– Мудаки! Сраные ублюдки! – заорал Санджай, но быстро совладал с собой и продолжил уже спокойнее: – Теперь куча бабла уйдет на то, чтобы замять это дело. Как считаешь, кто из колабских копов мог это подстроить?

– Сегодня на дежурстве Дилип-Молния. Но я не думаю, что это его затея. Пинать связанных зэков – это он с радостью, но на что-то подобное вряд ли решится.

– Там есть еще инспектор по имени Матре, он давно под меня копает, – промолвил Санджай, как бы говоря с самим собой. – Сукин сын! Чую, здесь попахивает его дерьмом. Тхик. Я все улажу со своей стороны, а вы двое не показывайтесь на людях пару дней. Свяжетесь со мной завтра. Теперь дай трубку Абдулле.

Я протянул трубку Абдулле. Несколько мгновений он молча смотрел на меня. Я пожал плечами. Он поднес трубку к уху, дважды сказал «да» и затем повесил ее на аппарат.

– И каков будет план?

– Он спросил про цивильных. А о твоих травмах он спросил? – вместо ответа поинтересовался Абдулла.

– Он никогда не был особо заботливым. Плевать он хотел на мои травмы.

– Значит, не спросил, – пробормотал Абдулла, нахмурившись.

После недолгого молчания он продолжил:

– У тебя на лице живого места нет. Надо заглянуть к одному из наших врачей.

– Не стоит, я видел себя в зеркале. Все не так уж страшно.

Я перевязал платком лоб и бровь, рассеченную гасилом Конкэннона.

– Сейчас наша главная проблема в том, – сказал я, – что Санджай не хочет вступать из-за нас в войну. Так что мы сами по себе.

– Я заставлю его начать войну.

– Нет, Абдулла. Санджай еще раньше отказал мне в поддержке, а теперь и ты в таком же положении. Он ни за что не будет воевать, пока война сама не придет к нему в дом.

– Повторяю, я его заставлю.

– Да зачем нам большая война, Абдулла? Я ничуть не расстроен из-за того, что Санджай не хочет воевать. Напротив, я этому рад. Хорошо, если в этом деле не будут замешаны другие люди. Мы с тобой сами заплатим по счету.

– Непременно заплатим, иншалла.

– Но поскольку мы только вдвоем, надо будет продумать стратегию и действовать наверняка. Сегодня ты сгоряча подстрелил троих, одного из них дважды. И что теперь?

Он задумчиво смотрел мимо меня, на перекресток двух оживленных магистралей, по которым двигались, отливая металлическим блеском, потоки автомобилей. Потом он вновь повернулся ко мне и открыл было рот, но слов, похоже, не находилось: сейчас он был в одиночестве и не мог рассчитывать на помощь друзей, готовых примчаться по первому зову. Сейчас он был солдатом за линией фронта, которому только что передали, что пути отхода отрезаны.

– Для начала, я думаю, нам стоит убраться подальше отсюда на какое-то время, – сказал я, прервав мучительную паузу. – Может быть, в Гоа. Если выедем немедленно, к утру будем на месте. Только никому об этом не говори. Всякий раз, услышав, что я еду в Гоа, люди вешают на меня горы грязного белья, которое у них там накопилось.

Последней фразой я хотел вызвать у него улыбку и хотя бы отчасти снять напряжение. Не получилось.