Тень горы
Часть 146 из 199 Информация о книге
«Реальна ли Карла?» Затем я написал много чего еще. Я читал вслух стихи. «Когда, в раздоре с миром и судьбой…» – декламировал я. Я произнес, что хотел бы быть «богат надеждой и людьми любим»[92], и тут кто-то стал барабанить в дверь. Я исполнил танец войны в честь погибших, барабанить перестали. Я еще немного подергался под барабанную дробь из стереосистемы, после чего снова пришел в рабочее состояние. Я заполнил несколько страниц заметками о Назире. Люди, которых мы любим, навсегда остаются в сердце, уходя от нас, но их живой образ блекнет в потоке памяти. Я хотел написать Назира живым, пока еще мог это сделать. Я хотел написать его глаза, часто напоминавшие глаза животного-охотника, непостижимого и способного на все, глаза, видевшие при рождении горные пики и очень редко освещавшие пещеру нежностью. Я написал о его юморе, прятавшемся в ущелье и выглядывавшем оттуда из-за гримас, написал о тени, лежавшей на его лице при любом освещении, словно пепел кончины был запечатлен на нем с рождения. Я написал его руки, когтистые лапы комодского дракона, на которых ранний труд на земле оставил печать на всю жизнь – марсианские каналы борозд и морщин на пальцах с крупными костяшками, некоторые из них глубокие, как ножевые раны. Я написал Тарика. Написал о том, как маленькие капли пота выступали на его губе, когда он пытался притвориться кем-то другим. И о том, какими точными были все его движения, словно его жизнь была нескончаемой чайной церемонией. Я написал, как он был красив. В нескладном мальчике расцветал красавец; по его лицу было видно, что оно заставит девушек задуматься, и не раз, а глаза будут смело бросать вызов любому мужчине. Я стремился сохранить его, спасти его и Назира, описать их словами, которые остались бы жить. Я писал, пока этот поток не иссяк и пока я не достиг состояния, при котором уже нет больше ни слов, ни мыслей, а остаются только чувства, эмоции, одинокое биение сердца, звучащее где-то в глубине холодного океана. И тогда я уснул, и мне приснилась Карла, которая тащила меня из горящего дома, а ее поцелуи выжигали клеймо любви у меня на коже. Часть 12 Глава 68 Проснувшись, я обнаружил, что клеймо на моей коже выжигали не поцелуи Карлы. Я уснул, уронив голову на статуэтку Шивы, и это его трезубец оставил отпечаток на моей щеке. Я снова залез под душ. Я решил не отпирать дверь еще дня два и продолжать поминки по погибшим. Но когда я высох и посмотрел в зеркало, я увидел на щеке отпечаток трезубца. Было похоже, что он там пробудет еще несколько дней. А если я так легко одурел, что стал уродовать собственное лицо, которое охотно изуродовали бы мои враги, значит пора было завязывать с дурью. Вместе с этой отрезвляющей мыслью мне пришло в голову, что Карла, возможно, рано покинула фетишистское сборище и теперь застряла где-то в городе из-за беспорядков. Я облачился в боевую форму одежды, проверил карманы и вышел в холл. Дверь из холла на лестницу была забаррикадирована мебелью. Когда полиция объявляла локдаун в те годы, в гостиницах всегда так делали, чтобы баррикада защищала постояльцев от мародеров и нарушителей порядка. – Движение по южному Бомбею перекрыто. Локдаун, – объявил Джасвант, читавший газету. – Мне повезло, что удалось достать этот номер. Но я могу дать его тебе только после того, как прочитаю. – А где именно? – Да нигде не могу, баба. Перед тобой еще длинная очередь желающих. – Я имею в виду, где перекрыли? – Везде. Локдаун означал, что при свете дня передвигаться по городу невозможно. – И надолго? – А тебе не один хрен? – Нет. Что тебе подсказывает интуиция, Джасвант? На один день или на четыре? – С учетом всех вчерашних бунтов и поджогов я бы поставил на три, – ответил он. – Но я повторяю вопрос: тебе-то не один хрен? – У меня иссякли стимулы к творчеству. Что я буду делать три дня? – Стимулы? – отозвался Джасвант, отложил газету и, крутанувшись вместе со своим новым шикарным офисным креслом, оказался лицом ко мне. Он щелкнул одним из переключателей на столе, и стеновая панель рядом со мной отъехала в сторону, явив потайной шкаф. Наполненный бутылками спиртного, пачками сигарет, упаковками с закусками, крупой, молоком, сахаром, банками с медом, консервированным тунцом и фасолью, спичками, свечками, пакетами первой помощи и стеклянными банками, в которых было что-то засолено и замариновано. Джасвант щелкнул другим выключателем, и в шкафу замигала гирлянда разноцветных лампочек. – Слушай, – сказал он, разглядев при свете своей иллюминации след от трезубца у меня на щеке, – а ты в курсе, что у тебя на лице знак тришулы?[93] – Давай не переходить на личности, Джасвант. – Я всегда за деловой подход, баба, – заявил он, указав рукой на свою пещеру с сокровищами и приподнимая брови одну за другой. – У меня есть и музыка. Он щелкнул еще одним выключателем, и динамики на его столе грянули танцевальную музыку бхангра. Пресс-папье и бумагосшиватель пустились в пляс, прыгая туда и сюда вокруг улыбки Джасванта, отраженной в стеклянной крышке стола. – Мы, сикхи, научились адаптироваться к обстоятельствам! – заорал Джасвант, стараясь перекричать музыку. – Если ты хочешь пережить Третью мировую войну, держись поближе к сикхам. Он не выключал динамики, пока мелодия не кончилась. Она была совсем не коротенькая. – Я могу без конца слушать это, – вздохнул он. – Включить еще раз? – Нет, спасибо. Я хочу купить у тебя кое-что из спиртного, пока Дидье не перехватил его. – Дидье тут нет. – Не хочу рисковать. – Это… одна из самых приятных вещей, какие ты когда-либо говорил мне. – Люди не говорят тебе приятных вещей, Джасвант, потому что твоя манера поведения с ними неправильная. – В гробу я видал манеры, – бросил он. – Обвинение высказало свою точку зрения. – За манеры мне не платят. – Упакуй мне то, за что тебе платят, Джасвант. – Олрайт, олрайт, баба, не горячись, – произнес он, укладывая в мешок мои покупки. – У тебя есть готовые косяки? – Естественно. У меня есть по пять грамм, по десять, пятнадцать… – Я возьму их. – Каких «их»? – Все. – Ха-ха! Старик, тебя что, не учили, как надо вести дела? – Дай мне их, Джасвант. – Ты даже не спросил, сколько они стоят. – Сколько они стоят, Джасвант? – Охрененную кучу денег, старик. – Договорились. Заверни их. – Нет, так не пойдет. Ты должен торговаться, иначе не будет справедливой цены. Если ты не торгуешься, то обманываешь меня, пусть даже я завышаю цену. Вот как это делается. – Просто скажи мне справедливую цену, Джасвант, и я заплачу ее. – Ты не понимаешь. – Джасвант был терпелив, словно обучал счету обезьяну. – Мы должны вдвоем установить справедливую цену. Только так можно узнать, сколько стоит товар. Если мы все не будем делать это, наступит полный абзац. А вредители вроде тебя, готовые платить сколько угодно за что угодно, все запутывают. – Джасвант, я хочу заплатить столько, сколько это стоит. – Послушай, ты не можешь выйти из этой системы, старик, как бы ни старался. Торговля по поводу цены – основа всякого бизнеса. Неужели никто не учил тебя этому? – Цена меня не интересует. – Цена всех интересует. – Меня – нет. Если я не могу заплатить за какую-то вещь, мне она не нужна. Если мне что-то нужно и я могу заплатить за это, мне не важно, сколько денег я должен заплатить. Это ведь и значит быть при деньгах, не так ли? – Деньги – это река, старик. Некоторые люди выплывают на стремнину, а некоторые барахтаются на мели. – Я уже устал от старых сикхских изречений. – Это новое сикхское изречение. Я его только что придумал. – Заверни, пожалуйста, покупки, Джасвант. Он вздохнул. – Ты мне нравишься, – сказал он. – Я ни за что не скажу это при людях, потому что не люблю работать на публику. Это всем известно. Однако я вижу у тебя кое-какие интересные качества. Но я вижу и кое-какие ошибки в твоем духовном развитии, и, поскольку ты мне нравишься, я хотел бы, так сказать, привести в порядок твои чакры[94].