Тайная жизнь пчел

Августа сдвинулась на край стула и раскрыла объятия, так же как она раскрывала их для Июны в день, когда они нашли Маину предсмертную записку. Я приникла к Августе, и ее руки обвили меня. Это чувство невозможно передать словами: Августа меня обнимала.

Я прижималась к ней так крепко, что ее сердце ощущалось как мое собственное. Ее руки гладили меня по спине. Она не говорила: Да ладно тебе, прекрати плакать, все будет хорошо. Такие слова люди часто говорят автоматически, когда хотят, чтобы ты заткнулась. Она говорила:

— Это больно. Я знаю, как это больно. Поплачь, дорогая. Поплачь.

Я так и делала. Прижимаясь ртом к ее платью, я выплакивала весь груз боли, скопившийся за мою жизнь. И она не пыталась от этого уклониться.

Она вся промокла от моих слез. Вокруг шеи хлопок ее платья прилип к коже. Я видела, как сквозь мокрые места просвечивает чернота ее кожи. Августа была губкой, впитывающей то, что я была уже не в силах удерживать в себе.

Я чувствовала тепло ее рук на своей спине и всякий раз, отрываясь от ее груди, чтобы вдохнуть немного воздуха, слышала волны ее дыхания. Ровного и спокойного. Мои слезы постепенно иссякли, и я расслабилась, позволив себе просто качаться на этих волнах.

Наконец я распрямилась и посмотрела на нее, потрясенная силой этого извержения. Августа провела пальцем по изгибу моего носа и печально улыбнулась.

— Простите, — сказала я.

— Не извиняйся, — сказала Августа.

Она подошла к комоду и достала из верхнего ящика белый носовой платок. Он был отглажен и сложен, с монограммой «А. В.», вышитой серебряной ниткой. Она промокнула мне лицо.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала я, — что я не поверила Т. Рэю, когда он мне это сказал. Я знаю, что она никогда бы меня не бросила. Я хотела все о ней узнать и доказать ему, что он врет.

Августа подняла руку и ущипнула себя под очками за переносицу.

— И поэтому ты убежала? Я кивнула.

— Вдобавок мы с Розалин попали в неприятную историю в городе, и я знала, что если останусь, Т. Рэй меня просто убьет.

— Что за неприятная история?

Мне не хотелось продолжать. Я смотрела в пол.

— Речь идет о том, как Розалин получила синяки и рану на голове?

— Все, что она собиралась сделать — зарегистрироваться для выборов.

Августа прищурилась, словно старалась что-нибудь понять.

— Значит, так, начни с самого начала, ладно? Расскажи мне, что произошло. И не спеши.

Я, как могла, рассказала ей все печальные подробности, стараясь ничего не упустить: Розалин, тренирующаяся писать свое имя; трое мужчин, насмехающихся над ней; как она сплюнула им на ботинки.

— Полицейский отвез нас в тюрьму, — сказала я и услышала, как странно прозвучали эти слова. Можно только вообразить, насколько странно они звучали для Августы.

— В тюрьму? — сказала Августа. Она словно обмякла. — Они посадили вас в тюрьму? Каково было обвинение?

— Полицейский сказал, что Розалин напала на тех людей, но я была там и знаю, что она лишь защищалась. Вот и все.

Подбородок Августы напрягся, а спина распрямилась.

— Как долго вас там продержали?

— Я пробыла там совсем недолго. Т. Рэй приехал и забрал меня, но Розалин они не отпустили. А затем эти люди вернулись и избили ее.

— Матерь Божья, — сказала Августа. Ее слова повисли над нами. Я подумала о духе Марии, рассеянном повсюду. Ее сердце — красная чаша, наполненная яростью, скрытая среди обыкновенных вещей. Не об этом ли говорила Августа?

— Ну и как же она в конце концов выбралась? Иногда нужно просто сделать глубокий вдох и выложить все начистоту:

— Я пошла в больницу, куда ее привезли, чтобы наложить швы, и вывела ее оттуда так, что полицейский не заметил.

— Матерь Божья, — сказала она уже во второй раз. Августа встала и сделала круг по комнате.

— Я бы никогда не стала этого делать, если бы Т. Рэй не сказал, что мужчина, который бил Розалин, — самый ярый ненавистник цветных на свете и с него станется вернуться, чтобы ее убить. Я просто не могла ее там оставить.

Это было страшно — то, как мои секреты разлетелись по комнате, словно бы мусоровоз, сдав назад, вывалил все свое мерзкое содержимое посреди комнаты, и Августа должна теперь это разгребать. Но это не сильно пугало меня. Больше всего пугало то, как она откинулась на стуле и глядела в окно, скользя взглядом по моей макушке, глядя в никуда, в пустой воздух. И ее мысли — непостижимая тайна.

У меня горела шея.

— Я не хочу быть плохой, — сказала я и посмотрела на свои руки, сложенные вместе, как на молитве. — Но я не могу ничего поделать.

Я было решила, что уже выплакала все слезы, но они вновь покатились у меня из-под век.

— Я делаю все не так. Я все время вру. Не вам. Нет, вам тоже — но только когда иначе никак. И я ненавижу людей. Не только Т. Рэя, но многих еще. Девочек в школе, а они ведь не сделали мне ничего плохого — только не обращали на меня внимания. Ненавижу Уиллифред Марчант, тибуронскую знаменитость, а ведь я даже с ней не знакома. Иногда ненавижу Розалин за то, что из-за нее чувствую себя неловко. И когда я вначале жила здесь, то ненавидела Июну.

Нас затопила тишина. Она поднималась, подобно воде. Я слышала рев в своей голове, шум дождя — в ушах.


Посмотри на меня. Положи свою руку поверх моей. Скажи что-нибудь.

К этому моменту из носа у меня текло так же, как и из глаз. Я хлюпала, вытирала щеки, не в силах заставить свой рот прекратить выплевывать все эти страшные вещи о себе. Когда я все скажу… ну, если она сможет и тогда меня любить, если она сможет сказать: Лили, ты все равно уникальный цветок, выращенный на Земле, тогда, возможно, я смогу посмотреть в зеркала ее гостиной, чтобы увидеть реку, сверкающую в моих глазах, чистую и ясную реку.

— Но все это — просто ничто, — сказала я. Я встала на ноги, желая куда-нибудь скрыться, но скрыться было некуда. Мы были на острове. Голубой остров в розовом доме, где я призналась во всем и теперь надеялась, что меня не швырнут в море.

— Я…

Августа смотрела на меня. Она ждала. Я не знала, смогу ли это вымолвить.

— Я виновата в ее смерти. Я… я ее убила.

Я зарыдала и упала на колени. Я впервые говорила подобные слова другому человеку, и их звук расколол мне сердце.

Может быть, один или два раза за всю свою жизнь вы услышите шепоток духа тьмы, голос, вещающий прямо из преисподней. У него вместо губ бритвенные лезвия, и он не успокоится, пока все вам не выскажет. Стоя на полу на коленях, не в силах унять дрожь, я слышала его совершенно ясно. Он сказал: Тебя никто не любит, Лили Оуэнс. Никто. Кто бы смог тебя любить? Кто вообще в этом мире смог бы тебя любить?

Я упала еще ниже, на пятки, с трудом отдавая себе отчет в том, что бормочу: «Меня никто не любит». Взглянув вверх, я увидела пылинки, парящие в свете лампы, и Августу, глядящую на меня. Я подумала, что она, возможно, попробует поднять меня на ноги, но вместо этого она опустилась возле меня на колени и откинула с моего лица волосы.

— О, Лили, — сказала она. — Девочка.

— Я убила ее ненарочно, — сказала я, глядя ей прямо в глаза.

— Теперь послушай меня, — сказала Августа. — Это ужасно, ужасно, что ты с этим живешь. Но это неправда, что тебя никто не любит. Даже если ты ее случайно и убила, ты все равно самая милая, самая достойная любви девочка, которую я знаю. Ведь Розалин тебя любит. Мая тебя любила. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы увидеть, что Зак тебя любит. И каждая из Дочерей тебя любит. И Июна, несмотря ни на что, тебя тоже любит. Просто это заняло у нее больше времени, потому что ей не нравилась твоя мама.

— Не нравилась моя мама? Но почему? — спросила я, внезапно поняв, что Июна тоже все это время знала, кто я такая.

— О, это сложно, как и сама Июна. Она не могла смириться с тем, что я была служанкой в доме твоей мамы. — Августа покачала головой. — Я знаю, это несправедливо, но она вымещала это на Деборе, а потом и на тебе. Но даже Июна в конце концов тебя полюбила, ведь так?

— Наверное, — сказала я.

— Но главное, я хочу, чтобы ты была уверена, что тебя люблю я. Так же, как я любила твою маму.

Августа поднялась, но я осталась на месте, стараясь сохранить ее слова у себя внутри.

— Давай руку, — сказала она, наклоняясь.

Встав на ноги, я почувствовала головокружение, и у меня потемнело в глазах — я встала слишком быстро.

Столько любви сразу. Я не знала, что с ней делать.

Мне хотелось сказать: Я тоже вас люблю. Я люблю вас всех. Это чувство росло во мне, как столб торнадо, но когда оно дошло до моего рта, из него не вышло ни звука, ни слова. Лишь воздух и радость.

— Нам обеим не помешает проветриться, — сказала Августа, и мы направились на кухню.





* * *


Августа налила два стакана ледяной воды из холодильника. Мы взяли их с собой на заднюю веранду, где сели на качели, маленькими глоточками попивая прохладу и слушая поскрипывание цепей. Удивительно, насколько успокаивающим может быть этот звук. Мы не потрудились включить верхний свет, и это тоже успокаивало — просто сидеть в темноте.

Через несколько минут Августа сказала:

— Но все же я никак не пойму. Лили — откуда ты узнала, что тебе нужно сюда?

Я вынула из кармана деревянную картинку с Черной Марией.

— Это принадлежало моей маме, — сказала я. — Я нашла это на чердаке, вместе с фотографией.

— О боже, — сказала она, поднеся руку ко рту. — Я дала это твоей маме незадолго до ее смерти.

Она поставила стакан на пол и прошла в другой конец веранды. Я не знала, должна ли я говорить что-то еще и ждала, чтобы она сама что-нибудь сказала, но она молчала, и тогда я подошла и встала с ней рядом. Ее губы были плотно сжаты, а глаза всматривались в темноту. Ее рука с зажатой в ней дощечкой была опущена.

Только через минуту она подняла руку, чтобы мы обе могли посмотреть на картинку.

— Сзади на ней написано: «Тибурон, Ю. К.», — сказала я.

Августа перевернула картинку.

— Наверное, Дебора это и написала. — Что-то, похожее на улыбку, пробежало по лицу Августы. — Это так на нее похоже. У нее был альбом фотографий, и на обороте каждой из фотографий она надписывала место, где это снималось, даже если это был ее собственный дом.

Она отдала мне картинку. Я провела пальцем по слову «Тибурон».