Тайная жизнь пчел

— Это медовые пирожки Марии. Пирожки для Королевы Небес, — сказала Августа.

Она взяла в руку один из пирожков, отщипнула от него кусочек и поднесла Мабель, стоявшей с ней рядом. Августа сказала:

— Это плоть Святой Матери.

Мабель закрыла глаза и открыла рот, а Августа положила кусочек ей на язык.

Проглотив, Мабель проделала то же самое, что и Августа, — отщипнув кусочек, дала его следующему по кругу, которым оказался Нейл. Мабель, в которой, вместе с каблуками, не было и пяти футов, понадобилась бы лестница, чтобы добраться до рта Нейла. Нейл согнулся и широко открыл рот.

— Это плоть Матери, — сказала Мабель, засовывая пирожок внутрь.

Я ничего не знала о католической церкви, но была почему-то уверена, что Папа Римский, увидев такое, грохнулся бы в обморок. Но только не брат Джерадд. Он бы не стал терять время на обмороки, а сразу бы стал готовиться к обряду изгнания нечистой силы.

Что до меня, то я ни разу не видела, как взрослые люди друг друга кормят, и мне казалось, что я вот-вот расплачусь. Не знаю, что тут было такого, но этот круг кормления заставил меня почувствовать любовь ко всему миру.

Как это часто случается в жизни, кормить меня выпало именно Июне. Открыв рот, зажмурив глаза и ожидая плоть Матери, я услышала, как ухо мне щекочет шепот Июны: «Прости, что я была сурова с тобой, когда ты только здесь появилась». И сладость медового пирожка разлилась у меня во рту.

Я бы хотела, чтобы рядом со мной стоял Зак, и я бы тогда положила пирожок ему на язык и сказала: Надеюсь, это смягчит твое отношение к миру. Надеюсь, это поможет тебе почувствовать нежность. Но вместо Зака рядом со мной стояла Кресси, которая съела пирожок с закрытыми глазами.

Когда мы все были покормлены, Зак с Нейлом сходили в гостиную и вернулись, неся Нашу Леди в Оковах. За ними, волоча цепи, шел Отис. Они поставили Марию в красную тележку. Августа наклонилась ко мне:

— Мы собираемся инсценировать историю Нашей Леди в Оковах. Мы отвезем ее в медовый домик и закуем там на всю ночь.

Я подумала: Наша Леди проведет эту ночь в медовом домике. Вместе со мной.

Августа медленно толкала тележку через двор, а Зак с Нейлом поддерживали Нашу Леди руками. Хочу похвастаться, что гирлянда, обернутая вокруг тележки, была просто неотразима.

Июна несла свою виолончель, а у каждой из Дочерей в руке было по свече. Они пели: «Мария, звезда морей, Мария, ярчайшее солнце, Мария, медвяный нектар».

Мы с Розалин замыкали процессию, тоже неся по свече и пытаясь подпевать, хотя и не знали слов. Я прикрывала рукой пламя, чтобы его не задуло ветром.

Перед дверью медового домика Нейл и Зак вытащили статую из тележки и внесли ее внутрь. Сахарок подтолкнула Отиса локтем, и он подошел к ним и помог установить Марию между экстрактором и экранным баком.

— Хорошо, — сказала Августа. — Давайте приступим к последней части службы. Встаньте, пожалуйста, возле Нашей Леди полукругом.

Июна играла какую-то очень печальную мелодию, пока Августа с начала до конца пересказывала историю Черной Марии. Когда она дошла до той части, где рабы касались сердца Нашей Леди и та наполняла их бесстрашием и планами бегства, Июна прибавила громкость.

— Наша Леди стала столь могущественной, — сказала Августа, — что хозяину пришлось посадить ее под домашний арест, приковать ее в амбаре. Ее повергли и связали.

— Святая, святая Мать, — пробормотала Виолетта.

Нейл с Отисом взяли цепи и принялись обматывать ими Нашу Леди. Отис так размахивал цепями в тусклом свечном свете, что лишь чудом никого не зашиб.

Августа продолжила:

— Но всякий раз, как хозяин заковывал Марию в амбаре, она разрывала цепи и возвращалась к своему народу.

Августа замолчала. Она прошла вдоль нашего полукруга, остановившись возле каждого, позволив себе без спешки вглядеться в каждое лицо.

Затем она повысила голос:

— Все связанное — развяжется. Повергнутое — восстанет. Так обещала нам Наша Леди.

— Аминь, — сказал Отис.

Июна вновь заиграла. На этот раз, слава Богу, мелодия была повеселее. Я смотрела на Марию, с головы до ног обмотанную ржавой цепью.

Было похоже, что все погрузились в какую-то медитацию или во что-нибудь в том же роде. Все, кроме Зака, стояли с закрытыми глазами. Зак смотрел прямо на меня.

Я глядела на несчастную, закованную Марию. Видеть ее такой было невыносимо. «Это просто инсценировка, — сказала мне Августа чуть раньше. — Она поможет нам помнить. Память — это всё». И все же это повергало меня в уныние. Я ненавидела помнить.

Я развернулась и вышла из медового домика в горячую тишину ночи.





* * *


Зак нагнал меня возле помидорных грядок. Он взял мою руку, и мы пошли вместе. Перешагнув Маину стену, мы углубились в лес. Мы не произносили ни слова. Цикады просто безумствовали, оглашая лес своим сомнительным пением. Дважды я влетала в паутину, чувствуя на своем лице тонкие, прозрачные нити. Они мне нравились — ночная вуаль.

Мне хотелось к реке. К ее первозданности. Мне хотелось раздеться догола и позволить воде облизывать мою кожу. Сосать речные камушки, как в тот раз, когда мы с Розалин спали возле ручья. Даже смерть Маи не смогла отвратить меня от реки. Река сделала все возможное — в этом я была уверена, — чтобы позволить Мае мирно уйти из этой жизни. В реке можно было умереть, но, я думаю, в реке можно было и возродиться, как в могилах-ульях, о которых рассказывала Августа.


Луна светила сквозь деревья. Мы спустились к воде.

Как блестит в темноте вода! Мы стояли на берегу и смотрели на пробегающие блики света, позволив шуму воды заслонить от нас все прочие звуки. Мы все еще держались за руки, и я почувствовала, как его пальцы сжали мои.

— Там, где я жила раньше, был пруд, — сказала я. — Иногда я ходила туда, чтобы побродить по воде. Однажды там оказались мальчишки с соседней фермы. Они ловили рыбу. У них была такая проволока, на которую они насаживали пойманных рыбешек. Они повалили меня на землю и нацепили на шею эту проволоку, скрутив ее так, что я не могла сама ее снять. Я кричала: «Снимите это с меня!», но они только смеялись и говорили: «Разве тебе не по вкусу твое рыбное ожерелье?»

— Подонки, — сказал Зак.

— Некоторые рыбы были уже мертвы, но большинство из них трепыхалось, глядя на меня испуганными глазами. Я поняла, что если зайду в воду по шею, то они смогут дышать. Я зашла в воду по колено и повернула назад. Я боялась заходить дальше. Думаю, это было хуже всего. Я могла им помочь, но не помогла.

— Ты все равно не смогла бы вечно сидеть в пруду, — сказал Зак.

— Но я смогла бы просидеть довольно долго. Вместо этого я лишь умоляла их отцепить проволоку. Умоляла. Они сказали, чтобы я заткнулась и что я их рыбодержалка. Так что я сидела там, пока все рыбы на моей груди не поумирали. Мне потом целый год это снилось. Иногда я оказывалась насаженной на проволоку вместе с рыбами.

— Мне знакомо это чувство, — сказал Зак.

Я заглянула в его глаза так глубоко, насколько только могла.

— Твой арест… — я не знала, как это выразить.

— Что именно?

— Он тебя изменил, верно?

Он глядел в воду.

— Иногда, Лили, я так зол, что готов кого-нибудь убить.

— Те мальчишки, что повесили на меня рыб, — они тоже были злы. Злы на весь мир, и это делало их негодяями. Обещай мне, Зак, что ты не будешь таким.

— Я не хочу быть таким, — сказал он.

— И я.

Он приблизил свое лицо к моему и поцеловал. Сперва это было похоже на крылья мотылька, скользящие по моим губам, а затем поцелуй стал влажным. Я уступила ему. Он целовал меня мягко, но жадно, и мне нравился его вкус, запах его кожи, то, как его губы раскрывались и закрывались, раскрывались и закрывались. Я плыла по реке света. В сопровождении рыб. Украшенная рыбами. Но даже со всей этой прекрасной болью моего тела, с жизнью, бьющейся под моей кожей, и всепоглощающим натиском любви — даже со всем этим, я все равно чувствовала, как рыба умирает на моей груди.

Когда поцелуй закончился, он посмотрел на меня горящими глазами.

— Никто не поверит, как усердно я буду учиться в следующем году. Благодаря этой тюрьме мои оценки будут выше, чем когда-либо прежде. И когда год закончится, ничто не помешает мне уехать и поступить в колледж.

— Я знаю, что у тебя получится, — сказала я. — Получится.

И это не были просто слова. Я умею оценивать людей, и я знала наверняка, что он сможет выучиться на юриста. Наступали перемены, даже в Южной Каролине, — они буквально носились в воздухе, — и Зак поможет их осуществить. Он будет одним из этих Барабанщиков Свободы, о которых говорил Мартин Лютер Кинг. Таким я теперь видела Зака — Барабанщиком Свободы. Отвернувшись в сторону, он сказал:

— Я хочу, чтобы ты знала, что я… — Он осекся и посмотрел вверх, на верхушки деревьев.

Я подошла ближе к нему.

— Ты хочешь, чтобы я знала что?

— Что я… что ты мне очень нравишься. И я все время о тебе думаю.

Я чуть было не сказала ему, что было кое-что, чего он обо мне не знает, и что я бы вряд ли ему понравилась, если бы он об этом узнал. Но вместо этого я улыбнулась и сказала:

— И ты мне очень нравишься.

— Сейчас мы не можем быть вместе. Лили, но однажды, после того как я уеду и кем-то стану, я найду тебя, и тогда мы будем вместе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он снял со своей шеи цепочку с медальоном и надел ее на меня.

— Это чтобы ты не забыла, ладно?

Серебристый прямоугольник упал мне под футболку и повис между грудей, верный и холодный. Захария Линкольн Тейлор теперь всегда будет рядом с моим сердцем.

Он будет обнимать меня за шею.





ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ