Тайна генерала Каппеля

– У победителей завсегда силы прибывают, – Семенов хрипло засмеялся – его войска таяли, как весенний лед, и никакие репрессии или уговоры подействовать не могли. Адмирал Колчак, 4 января 1920 года последним указом назначив его своим преемником, присвоив чин генерал-лейтенанта, оставил ему дурное наследство – белая государственность обрушилась карточным домиком.

Григорий Михайлович тяжело вздохнул – декабрьское выступление эсеров в Красноярске погубило армии главкома Каппеля, вряд ли удалось прорваться многим, но последний удар нанес Политцентр в Иркутске. Нет, он сделал все, что мог, бросил все резервы, что наскреб в те суматошные дни, – бронепоезда и «манчжурцев», отправил своего заместителя генерал-майора Скипетрова, но словно злой рок преследует его этот месяц, сведя на нет все титанические усилия.

Наступление на Глазково провалилось, хотя сотне солдат удалось прорваться в город. А дальше вмешались интервенты, заставив семеновские части отступить. В порту Байкал чехи вероломно напали на бронепоезда, пленив генерала Богомольца, и надежда шантажировать их угрозой подрыва тоннелей на Кругобайкальской железной дороге развеялась как дым. Теперь эшелоны чехословацкого корпуса беспрепятственно пойдут в Забайкалье, а он их пропустит, куда деваться. А вслед за интервентами появятся красные, которые сокрушили восточный фронт колчаковских армий.

– Как все профукано омскими бездарностями, – от огорчения атаман облегчил душу руганью – сдать в плен десятки тысяч солдат и груды оружия со снаряжением было преступлением. – Не могли, что ли, сюда все это отправить?! Ведь просил же не раз! И как мне теперь прикажете держаться, когда здесь горстка, а там был ворох!

В душе теплилась надежда на отступавшие от Красноярска войска генерала Каппеля. Ведь должен же кто-то из них прорваться, дойти с боями, а ему сейчас каждый боец дорог. Придут, обязательно придут, не все же подняли руки перед большевиками.

А потому…

Атаман задумался серьезно и надолго, хмуря густые брови, и принял решение – оборонять Мысовую и Верхнеудинск от партизан до последней возможности. Упросить японцев хоть здесь помочь ему войсками, и, главное, – пусть выяснят у чехов, контролирующих телеграф, судьбу прорвавшихся из Красноярска войск. А дальше остается только ждать прихода генерала Каппеля, без его частей удержать Забайкалье невозможно.

– Они прорвутся, обязательно прорвутся, иначе конец. А посему, – Семенов мотнул головою, – нынче отдам приказ готовить все пустые вагоны и гнать их к Байкалу, к Мысовой. А японцы пусть сопровождают, у них чехи паровозы не отнимут.

Атаман хрипло засмеялся, представив, как «братушки» начнут разоружать японцев. Такое стало бы для него наилучшим выходом – потомки Аматерасу живо бы наводнили своими узкоглазыми солдатиками все Забайкалье и мигом не только чехам, но и красным укорот сделали. Вот только все это мечты, а Жанен с Сыровы кто угодно, но не идиоты!

Так что надеяться на межсоюзническую свару бесполезно, нужно рассчитывать только на собственные силы…



Владивосток,

командир роты Военной

учебно-инструкторской школы

подполковник Хартлинг

На душе царила маята – вот уже полчаса подполковник Хартлинг бесцельно ходил по комнате, выписывая шагами мудреные кренделя. И думал о наболевшем – вот уже два года шла кровавая борьба красных с белыми, но большая часть населения просто не понимала сущности этого противостояния, так как не уяснила, чего же окончательно добивается каждая из враждующих сторон.

Мысли были тягостными – большевики обещают неимущим и сельскому населению положительно «все», но на дороге этой стоят здравомыслящие и благородные элементы, к которым примазалось, конечно, немало вредных субъектов, прикрывающихся для вида своею преданностью законности. Все эти люди по терминологии большевиков «белые» – сторонники павшего режима. Малоимущие и полутемные массы легко пошли на удочку «товарищей», отдавая свои симпатии красным. Имущие знают, что коммунисты национализируют имущество, а потому скорее симпатизируют колчаковцам. К сожалению, те же правительственные служащие Владивостока получали жалованье сибирскими деньгами, ценность которых, после неудач на фронте, катастрофически падала, поэтому жить с каждым днем становилось все более и более тяжело, дороговизна росла стремительно.

Часто приходилось слышать фразы типа «а чтоб сдох ваш Колчак» в устах тех, кто отнюдь не симпатизировал большевикам. А от этого становилось тревожно на душе, ибо подполковник чувствовал, что люди уже просто ждут, чем все закончится.

– Ничем хорошим, и очень скоро, – пробормотал Хартлинг. Верховный правитель в плену у большевиков, восточный фронт рухнул. Назначенный Колчаком правитель новоявленной Российской Восточной окраины атаман Семенов, удерживающийся в Забайкалье только с помощью японских штыков, никакими симпатиями у населения Владивостока не пользовался. Наоборот, стали циркулировать слухи, что пора-де установить народную власть, истинно «демократическую», с земцами, «общественностью» и эсерами во главе. И даже с большевиками в коалиционном правительстве.

– Это и станет окончательным развалом белого движения, его крахом! Часы бьют двенадцать, – прошептал подполковник, искоса бросил взгляд на большие настенные часы – стрелки показывали без четверти двенадцать ночи. И невольно вздрогнул – слишком символично оказалось время, как раз в лад его мыслям.

Хуже того, те генералы и офицеры, начиная от командующего Розанова, что считали Семенова выскочкой и фактически отказались выполнять последний приказ адмирала Колчака, играют на руку красным в конечном итоге. Ведь любая розовая власть, пришедшая на смену белой, рано или поздно сменит свою окраску на красную, как это случилось с иркутским Политцентром.

Нужно бороться, даже пойти против командования, но любой ценой удержать Владивосток, этот ключ ко всему Приамурью, в прежнем цвете – атаман плох, он не лидер, но символ, без сохранения преемственности будет крушение, неужели этого не понимают!



Южнее Тулуна,

командующий 3-й армией

генерал-лейтенант Сахаров

На ночлег командующему отвели дом священника, который вместе с матушкой встретил его хлопотливо и радушно – огромный медный самовар блестел начищенными боками, на ужин простая, но обильная еда – тушенная с мясом картошка, огурцы, соленые грузди, квашеная капуста и обязательные в каждом старожильческом доме шаньги.

Батюшка даже водрузил на стол неизвестно каким чудом сохранившуюся в революционном лихолетье бутылку вина со старой, еще царскою этикеткой. Под рюмочку красного и разговорились на близкие и больные, как всюду и везде, темы – о разрухе, о кровавой междоусобной брани, о русском горе-несчастье.

– Скажите, батюшка, а как настроение ваших местных селян? Чего они хотят?

Священник надолго задумался, поглаживая мозолистой ладонью окладистую, с обильной сединою бороду, Сахаров молча ждал, помешивая ложечкой мед в стакане душистого травяного чая.

– По правде скажу, что наши крестьяне так устали, что хотят только одного – спокойствия, да чтобы крепкая власть была, а то много уж больно сброда всякого развелось за последние годы, – старый священник замолчал, продолжая задумчиво поглаживать бороду. Потом, словно решившись, заговорил звучным, отнюдь не стариковским голосом, веским и убедительным, будто на проповеди.

– Вот перед вашим приходом комиссары были здесь, все убежали теперь. Так они запугивали наших мужиков: белые, говорят, придут, все грабят, насилуют, а чуть что не по ним – убьют! Мы все, прямо скажу, страшно боялись вас. А на деле увидели после первой же вашей партии вчера, что наши это, оказывается, настоящие русские офицеры и солдаты.

Константин Вячеславович помрачнел – на местах полная неосведомленность, до того, что даже священник не имел никакого представления, какие цели преследовал адмирал Колчак, что представляет собой белая армия, чего она добивается. А потому и слушали все это время эсеров и земцев, что любого черного кота добела отмыть могут. И грязью доброе начинание замазать – вот ведь беда какая…

– Крестьяне, ваше превосходительство, совсем сбиты с толку. Боятся они, боятся всего и больше молчат теперь, про себя думы хранят. Ну а только все они, кроме царя, ничего не желают и никому не верят. Смело могу сказать, что девять из десяти моих прихожан – монархисты самой чистой воды. А до остального равнодушны: что белые, что красные – они не понимают и не хотят ничего!

Генерал был ошарашен таким откровенным признанием, а память тут же услужливо вернула его в старожильческие села, через которые он отступал последние месяцы. Во многих домах на стенах продолжают висеть портреты убитого большевиками государя-императора Николая и его брата Михаила. На столах клеенки с императорской символикой и рисунками, с членами царской семьи.

В Красноярске в руки попала листовка, которой большевики поднимали крестьян на восстание против адмирала Колчака, – лозунг несовместимый, но страшный по своей силе, раз овладел умами тысяч крестьян – «За царя и Советскую власть!».

Да еще упорные слухи ходили, что сам великий князь Николай Николаевич, что первые годы мировой войны главнокомандующим был, Ленина в Москве своим наместником поставил и против белых выступить крестьян в Сибири повсеместно призвал.

Это какая каша в мозгах темного народа творится? И кто, скажите на милость, ее так крепко заварил?!


Уже ложась спать, видя перед собою кровать, Сахаров заметил, как его адъютант, недолго пошептавшись со священником на кухне, направился к нему. И тихо сказал:

– Ваше превосходительство, вы сюда не ложитесь, вчера здесь спал наш офицер, больной тифом!

– Какая разница?

Константин Вячеславович отмахнулся с небрежностью рукою, усмехнулся и лег на мягкую постель, вытянув с наслаждением гудевшие ноги, – он сильно вымотался в дневном переходе да на морозе. И действительно, не все ли равно было – спать на этой кровати или на полу рядом. Ведь на каждом ночлеге здоровые и больные были перемешаны, спали вместе вповалку, битком набившись в дома.

От судьбы не уйдешь!



Владивосток,

командир роты Военной

учебно-инструкторской школы

подполковник Хартлинг

В пустынном ночном коридоре штаба послышались уверенные шаги, и встрепенувшийся было подполковник Хартлинг унял колыхнувшуюся в душе тревогу. Так могут ходить только те, кто имеет на это право, а значит, собственное начальство.

Дверь снаружи отворили, и в комнату вошел полковник Рубец, хмурый, как всегда, с того самого дня, когда молодая супруга покинула его со своим новым избранником, устав от тягот и волнений военной службы мужа, на которой тот пропадал днями и ночами.

– Не спится, Карл Николаевич?

– Сомнения меня одолевают, Борис Иванович, – честно признался Хартлинг.

– Не случилось бы в ближайшие дни более серьезной вещи, чем тот злосчастный егерский мятеж, более похожий, как в дурном спектакле провинциального театра, на инсценировку.

– Меня тоже, – хмуро отозвался полковник, уселся на стул и взглядом попросил Хартлинга сделать то же самое. Подождав, пока его ротный командир пододвинет массивный стул к столу и усядется, полковник тихо заговорил, медленно роняя слова, словно пудовые камни:

– Начальник школы полковник Плешков уехал с утра в город и увез свою семью. Сегодня у меня были полковники Боровиков и Охлопков – они встревожены положением в городе и школе, указали на смятение умов и, наконец, на возможность скорого переворота. Уже настоящего, а не той оперетты, что случилась вчера.

Хартлинг насторожился – если два этих штаб-офицера пришли к его командиру, с которым у них отношения чисто официальные, даже натянутые, то, значит, сложившееся положение действительно, как говорят в русском народе, хуже губернаторского.

– Мы вместе поехали в город к начальнику школы – Михаил Михайлович уже собрался уезжать на КВЖД, в Харбин для доклада генералу Хорвату. Пустое, отговорка – это бегство, прикрытое красивыми словами! В штабе генерала Розанова смятение полное, уже начата погрузка на японский пароход. Идут разговоры о скором перевороте и подготовке к эвакуации. Мы заехали в Морское училище, там говорили с капитаном первого ранга Китицыным – его гардемарины уже грузят имущество на вспомогательный крейсер «Орел», готов к выходу в море и военный транспорт «Иртыш». Знаете, что интересно, – и в штабе Розанова, и моряки преднамеренно вводили нас в заблуждение, говорили, что в городе все в порядке, а все приготовления к эвакуации нам только кажутся, – полковник Рубец надолго задумался и тут, о чем-то вспомнив, заговорил, четко рубя слова:

– Да вот еще – полковник Плешков подписал приказ о моем назначении помощником, временно возложив на меня обязанности начальника школы на период его отсутствия. Вы назначены на мою должность – командиром 1-го батальона школы. Так что принимайте под свое начальство наших с вами юнкеров. Таких перестановок сейчас идет по гарнизону очень много – у наших деятелей военного ведомства отчего-то у всех сразу возникли самые срочные дела в Китае и Японии или срочно понадобились отпуска по семейным обстоятельствам.

В комнате воцарилась мертвая тишина, в голове Хартлинга крутилась одна мысль: «Крысы бегут с корабля». Он посмотрел прямо в глаза своего командира, в который раз поразился созвучию их мыслей и четко произнес, выделяя каждое слово:

– Нужно что-то делать, не мешкая ни минуты, Борис Иванович! Иначе нас здесь ждет скорый развал и, как следствие, переворот! А уж там скорый приход большевиков!

– Я рад, Карл Николаевич, что вы разделяете наши опасения и готовы действовать, – Рубец протянул ладонь, и офицеры обменялись крепким рукопожатием. Затем Борис Иванович заговорил прежним твердым и решительным голосом: – Мы поехали к коменданту гарнизона генерал-майору Вериго, недавно назначенному атаманом Семеновым. Я презираю этого выскочку, но помню о присяге и долге перед Отечеством. Говорю вам сразу – мы предложили ему произвести аресты всех тех чинов из штаба генерала Розанова, кто может нанести ущерб белой государственности своим бездействием, халатностью, трусостью или даже преступным умыслом. Включая самого командующего округом и краем!

– Я готов выполнить ваши приказания, господин полковник!

Хартлинг не колебался ни секунды. Если полковник Рубец, пропитанный воинской дисциплиной за многолетнюю службу в офицерских чинах, отмеченный множеством боевых орденов за четыре войны – начиная с китайского похода и маньчжурской кампании против Японии, имеющий на рукаве пять нашивок за ранения, предложил ему такое дело, то, значит, другого выхода действительно нет.

И тут часы начали звонко пробивать положенные двенадцать ударов, заканчивая очередной день. И очень символично прозвучали последние слова полковника Рубца.

– Завтра я со старшими офицерами отбываю в город, в штаб генерала Вериго – займемся подготовкой. Вы принимайте дела, с офицерами и юнкерами старайтесь не говорить по существу. Мы их ночью поднимем по тревоге, это дело привычное, и произведем переворот!





Глава третья




28 января 1920 года



Тулун,

адъютант главнокомандующего

армиями Восточного фронта

полковник Вырыпаев