Таинственный язык мёда

София скорчила недовольную гримасу.

– Конечно, в одиночку справиться с этим… у тебя нет подруги или кого-нибудь, кто мог бы побыть рядом с тобой при разговоре?

Безусловно, такой друг у нее был. Более того, за последние несколько дней он стал ей не просто другом. Проблема состояла в том, что она не знала, как относиться ко всей этой истории. Никола тоже не знал, если уж на то пошло. Он приезжал к ней каждый день, иногда по нескольку раз на дню. Они болтали о том о сем, переглядывались, смеялись. Но ни один из них не позволял себе произнести даже намека на ту ночь, что они провели вместе неделю назад.

Анжелика была поражена.

Никогда прежде такого не было. Ни к одному мужчине она не испытывала такого чувства, словно принадлежит ему вся без остатка. Она не боялась утонуть в объятиях Николы, и это было не просто прекрасно. Она чувствовала себя так, будто что-то переворачивает ее изнутри.

Она хотела его. Хотела еще раз испытать эти ощущения. Прикасаться к нему, обнимать, снова прильнуть к его мягким губам своими губами.

А он? Чего хотел он?



Мемма поднялась вверх по тропинке. Шаги ее были проворными, черная юбка собирала на себе парашютики легких, как пух, одуванчиков. Она остановилась, закинула корзину на голову и продолжила подъем. В мыслях ее была легкость, в памяти всплывали картины из прошлого. О будущем женщине ее возраста думать не престало, поскольку вряд ли ее многое еще ждало впереди. Но этот факт ее не особо пугал. Все разъехались. Маргарита, чтобы отойти в мир иной, выбрала апрель. И Мемма оказалась одной из немногих. Она вернулась, чтобы почтить память самой близкой подруги. Весна унесла ее с собой. По-другому и быть не могло, ведь Маргарита являла собой это время года. Цветы, пчелы, зарождение новой жизни и доброта. Мемма повидала немало людей на своем веку, но не было никого, кто хоть отчасти походил бы на Маргариту, даже старая Элодия.

– Большое сердце, – прошептала она. Но далеко не глупое, это уж точно.

Мемма научилась разговаривать сама с собой с тех пор, как ей стало не с кем обсуждать свой день. Да и говорить с собой было не такой и плохой идеей – так, по крайней мере, ты понимаешь, что хочешь сказать.

Она остановилась передохнуть. Невероятно, ей пришлось останавливаться уже несколько раз.

– Ужасная вещь старость, – пробормотала она.

Еще чуть-чуть, и она доберется до вершины. Последний участок дороги она плелась уже еле-еле. Как только со своей ношей на голове вскарабкалась наверх, присела на камень. Перед ней вырисовался дом, как на ладони. Просторный, одноэтажный, с башенкой посередине, что делало его особенным и неповторимым. Это был соединительный перешеек между двумя крыльями, а под ним была каменная арка. Дом Элодии Сенес, матери Маргариты, всегда был сплошным великолепием. Самый большой и самый красивый во всей Аббадульке. Такого дома не было даже у Гримальди. Его мистическая история уходила в далекое прошлое. Как поговаривали, построила этот дом чужачка, женщина не из этих мест. И будто жила она в нем только летом. С ней приезжали всегда одни только женщины: это было чем-то вроде школы. Там занимались совершенно разными ремеслами. Ткали, готовили хлеб и сладости, вышивали. В доме даже была специальная комната с токарным станком. Мемма видела этот станок всего лишь раз, ей показала Маргарита, когда обе они были еще девочками. Элодия так никогда и не вышла замуж, дочь она родила вне брака. Но она была богата, а если какие-то поступки совершались богатыми людьми, они считались менее греховными.

Маргарита не во всем пошла в мать. Красивой она не была. Нужно было внимательно вглядываться в ее лицо, чтобы это заметить: у нее были такие большие и добродушные глаза, что казалось, ты счастлив просто от того, что смотришь в них. То же можно было сказать и о ее улыбке. Маргарита была сильной и ловкой. Многие хотели жениться на ней. Но она не хотела оставлять Элодию одну и ни одному ухажеру не ответила взаимностью. Это было единственным, что Мемма никак не могла понять в Маргарите. Отказаться от мужчины, от семьи. Это было ненормально.

Сама Мемма в свое время тут же ответила Гульельмо «да». Она была счастлива с ним, хотя деток так и не получилось завести. Единственными детьми, с которыми она близко общалась, были дети ее сестры. Это было главной, самой сильной болью в ее жизни, потому что она, в отличие от Маргариты, не очень умела так сильно любить других людей. Но одного ребенка она бы полюбила, это она знала точно.

Вспоминая прошлое, она подняла взгляд к небу.

– Есть вещи, от которых не существует лекарства, – пробормотала она.

Любовь – это не для всех и не про всех. Невозможно научиться любить. Но Сенес были особенными, они совершенно другие.

Анжелика нравилась Мемме. «Из тех, что в торбе хлеб носит», как говаривала ее мама, что жила когда-то близ Нуоро. Там все слова звучат иначе, там свои поговорки. Но смысл этих слов она улавливала – они значили, что Анжелика из тех, кого не запугать, и даже если она умирает от страха, она умеет отличить одно от другого. У нее был тот же дар, что и у Маргариты: она пела пчелам. Она была немногословна, и в этом было ее главное достоинство – болтушки Мемме не нравились. Смотри, слушай и молчи. Этому тоже ее научила мама, и это был замечательный совет. Следуя ему, можно было прекрасно жить: все, что происходит внутри стен дома, там и должно оставаться. Наверное, это было единственное, что отличало ее от Маргариты. Потому что Маргарита всем открывала и свое сердце, и двери своего дома. Она делилась с другими, как однажды объяснила это Мемме. Мемма же не очень верила в то, что в жизни лучше не бояться, чем дрожать. Но Маргарита была упертой. Она считала, будто все, что ей досталось в жизни, она должна сберечь, чтобы затем передать следующему человеку. В этом состоял смысл ее жизни. Маргарита рассказала ей еще кое-что и, наверное, была права: если бы все начали менять маленький мирок вокруг себя, небольшими шажками и действиями, весь мир бы изменился.

Слишком просто. Так просто, что это казалось безумием… Мемма устремила взор к горизонту, но не видела его, уйдя глубоко в мысли. Взяла сумку и достала бутылку воды. Сделала глоток, затем полила немного на носовой платок и вытерла лицо.

Теперь ее дыхание снова стало ровным. Она поднялась и зашагала к дому. И решила, что впредь будет внимательно следить за Анжеликой Сенес.



Анжелика никак не могла прийти в себя после телефонного разговора с адвокатом. В очередной раз она спрашивала себя, что же от нее хотят эти Фену. Почти все время она чувствовала себя не в своей тарелке от того, что наследницей Яя выбрала именно ее. На самом деле у нее был план отдать часть земель этому Джузеппе. Но создавалось впечатление, что и он, и его семья решили отспорить все наследство, словно все причитается только им.

Анжелика вздохнула. Наверное, оно и к лучшему. Так все останутся довольны.

Она стала переставлять рамки на тачку, и когда пчелы уже улетели, перенесла их в одну из комнат в доме. И снова появилась та девочка. Сначала она принялась бегать вокруг пчелиных домиков, потом что-то привлекло ее внимание, и она стала следить за Анжеликой. Но была недоверчива и все время держалась на расстоянии. Несколько раз Анжелика пыталась приблизиться к девочке, но та мгновенно исчезала. Она чего-то боялась, но чего – Анжелика не понимала. Зато знала это чувство страха. Глубинного, беспричинного. Словно тебе нужно выживать, когда весь мир тебя предал. Это ощущение ей было ох как знакомо. Именно из-за него Анжелика держалась от всех и от всего в стороне. Кроме пчел, Маргариты, ее мамы и Николы.

Да и с ним она сблизилась скорее благодаря инстинкту, чем чему-то другому. Инстинкт, удовольствие. Ей нравилось даже просто смотреть на него. Всегда нравилось. Еще в детстве она вечно провожала его взглядом. И желала его, как желаешь вещь, которая нравится тебе и которая, ты уверен, принесет тебе счастье.

Никола Гримальди нечасто появлялся в деревушке. Учился он в городе, в Кальяри. Но стоило ему вернуться в Аббадульке, в его присутствии все оживали. Одни ненавидели его, другие с ума по нему сходили. Но все были готовы на что угодно, лишь бы обратить на себя его внимание. Никола в Аббадульке был полной противоположностью Анжелики Сенес.

Наверное, именно этот факт и делал их неразлучными. Совершенно разные, противоположные – но понимающие друг другу с полуслова.

Анжелика покачала головой и вернулась к работе. Переносить рамки с медом было нетяжело, главное не брать все сразу, а по одной.

Она шла по тропинке, руки изнывали от тяжестей. Но на сердце было светло и радостно, особенно теперь, когда малышка скакала вприпрыжку совсем рядом.

– Ты видела когда-нибудь медогонку? – обратилась к девочке Анжелика, не надеясь услышать ответ. – Это такой стальной цилиндр, в котором быстро вращается заполненная сотами с медом центрифуга. Так мед выливается наружу, и соты остаются нетронутыми. Как только соты становятся пустыми, мы их возвращаем обратно к пчелам, а они их снова заполняют. Воск – очень ценный материал, его нельзя тратить попусту.

Девочка смотрела на Анжелику немигающим взглядом. Анжелика улыбнулась.

– Пчелкам нужно есть много меда, чтобы у них были силы производить воск.

Анжелика готова была рассмеяться, когда заметила по глазам девочки, что та все понимает.

– Когда-нибудь тебе все же придется мне ответить.

– Сомневаюсь, – раздался вдруг знакомый голос.


Анжелика подняла голову.

– Добрый день, Мемма, как ваши дела?

Пожилая женщина поморщилась, но затем улыбнулась, держа корзинку в руках.

– Бывало и лучше, но и хуже бывало. Так что все хорошо.

Анжелика улыбнулась и принялась искать девочку, которая опять умудрилась куда-то спрятаться. Теперь она сидела на корточках под тачкой.

– Я не понимаю, чего она боится.

Мемма проследила за взглядом Анжелики.

– Она не боится. Просто мир ей не нравится, вот и все. Поэтому она окружает себя только тем, что ей понятно. Она хочет, чтобы рядом были только понятные ей вещи, они придают ей сил.

– Вы ее знаете?

Мемма нахмурилась.

– Ну конечно, знаю. Это Анна, дочка Джузеппе Фену. То есть тебе она приходится племянницей, так?

Анжелика застыла и не могла вымолвить ни слова.



Вода стекала по загорелой коже, переливалась и стекала в сложенные чашей мозолистые ладони. Джузеппе пристально смотрел на них, но словно не видел. Перед его глазами мелькали другие картинки. И другие люди. Его все никак не покидала боль, какое-то отвращение. Он на миг прикрыл глаза, затем открыл снова. Раздвинул пальцы, чтобы вода стекла в раковину, а потом нырнул туда всей головой. Подняв голову, заметил, что дочь внимательно его разглядывает.

– Анна, черт подери! Куда ты запропастилась?

Девочка все еще не сводила с него глаз, но не проронила ни слова. Он прекрасно знал, что она не ответит. И на Джузеппе накатил уже знакомый ему прилив злости. Сначала ему захотелось встряхнуть дочь как следует. Но он ничего бы этим не добился, она бы только еще дальше забилась в тот угол, в котором пряталась после смерти ее матери. И еще ему показалось, что в ее глазах, точь-в-точь как у покойной Мары, светилось неодобрение.

– Тебе здесь не нравится? – с нежностью в голосе спросил он, подойдя к дочери поближе.

Анна продолжала смотреть на него. Джузеппе протянул ей руку, но малышка отскочила и, бросив еще один долгий взгляд на отца, побежала к двери. Он бросился за ней следом. Капли воды стекали по лицу и походили на слезы. Но в сердце у него не было горечи, его обуревала злость, настолько рьяная, едва сдерживаемая, что обжигала его изнутри, словно лед. Отчаянная и бесконечная.

Девочка сидела прямо на мостовой. Грязная, босая, захлопнутая в своем мирке, окруженном толстыми, непрошибаемыми стенами. В том мирке, к которому он больше не принадлежал.

– Ах вот ты где. И куда же ты опять убежала? – нахмурившись, спросила ее Мирта.

Девочка даже не подняла голову. Она ловко брала в руки камешки и клала их обратно, не произнося ни слова.

Старуха какое-то время простояла над ней, затем наклонилась и проворным движением выхватила из рук девочки все камешки.

– Если хочешь получить их обратно, иди со мной.

– Не надо так с ней обращаться, – сказал Джузеппе своей матери. – Мара бы этого не одобрила.

– Мара мертва.

Он отпрянул, словно его током ударило.

– Оставь ее, я сказал, сам с ней разберусь. – Он высвободил дочку из бабушкиных рук, не обращая внимания на возмущение старухи. – Наверное, не стоило сюда возвращаться, – прошептал он дочери и вытер пятно грязи с ее носа.

Анна ничего не ответила и все не могла оторвать взгляд от руки женщины, которая унесла все ее камешки.





21




Тимьяновый мед (Thymus capitatus)

Ароматный, свежий, со стойким ароматом.

Напоминает орех с легким камфорным оттенком.

Обладает насыщенным вкусом с ярко выраженной индивидуальностью. Это мед подъема и воодушевления.

Он отгоняет страх.