Сын

– И «Бисмарк» откликнулся?

– Портье подтвердил, что человек с фотографии остановился у них в двести шестнадцатом номере. Еще он сказал, что к ним уже прибыл полицейский и получил доступ в комнату. И что гостиница заключила сделку с тем полицейским, к которой, он надеется, мы отнесемся с уважением.

– Симон Кефас?

– Боюсь, что так.

– Ну ладно, начнем. – Осмунд Бьёрнстад достал рацию и нажал на кнопку передатчика. – Дельта, входите.

В передатчике раздался треск.

– Дельта на связи. Прием.

– Можете входить. Номер двести шестнадцать.

– Принято. Мы входим. Прием.

Бьёрнстад отложил рацию.

– Какие у вас инструкции? – спросила Кари, внезапно ощутив, что рубашка стала ей тесноватой.

– В приоритете собственная безопасность, при необходимости стрелять на поражение. Ты куда?

– Подышу воздухом.

Кари перешла через дорогу. Перед ней бежали одетые в черное полицейские с автоматами MP-5 в руках: одни – к стойке портье, другие – на задний двор к черной лестнице и пожарному выходу.

Она прошла мимо стойки портье и уже начала подниматься по лестнице, как вдруг услышала, что где-то выбили дверь и с приглушенным звуком взорвалась шоковая граната. Она вышла в коридор и услышала треск рации:

– Участок очищен и взят под контроль.

Кари вошла в комнату.

Четверо полицейских: один в ванной, трое в спальне. Все дверцы шкафов и окна раскрыты.

Больше никого. Никаких оставленных вещей. Гость выписался.



Маркус сидел на корточках и искал в траве лягушек, как вдруг увидел, что из желтого дома вышел Сын и направился в его сторону. Послеполуденное солнце стояло низко над крышей дома, и, когда Сын остановился перед Маркусом, тому показалось, что свет исходит из его головы. Сын улыбнулся, и Маркус обрадовался, что он больше не выглядит таким несчастным, как сегодня утром.

– Спасибо за все, Маркус.

– Ты уезжаешь?

– Да, я уезжаю.

– Почему вы все время уезжаете? – вырвалось у него.

Сын сел на корточки и положил руку на плечо Маркуса.

– Я помню твоего отца, Маркус.

– Правда? – недоверчиво спросил Маркус.

– Да. И что бы ни говорила и ни думала твоя мама, он всегда был добр ко мне. А однажды он прогнал огромного лося, который заблудился в лесу и вышел прямо сюда, к домам.

– Прогнал?

– Да, причем в одиночку.

Маркус заметил кое-что удивительное. За головой Сына, в открытом окне спальни желтого дома, бешено бились тонкие белые занавески. И это несмотря на то, что стоял полный штиль.

Сын поднялся, потрепал Маркуса по волосам и пошел по улице, размахивая «дипломатом» и насвистывая. Что-то привлекло внимание Маркуса, и он снова повернулся к дому. Занавески полыхали. И он увидел, что остальные окна тоже открыты. Все.

«Огромный лось, – подумал Маркус. – Мой отец прогнал огромного лося».

Дом издал звук, похожий на втягивание воздуха. У этого звука были грохочущие низкие ноты и поющие верхние, они становились все громче и громче, превратившись в триумфальную песнь. А позади черных окон теперь прыгали и крутились желтые танцовщицы, празднующие гибель мира, Судный день.



Симон поставил машину на нейтральную передачу, и двигатель работал вхолостую.

Дальше по улице перед его домом стоял автомобиль. Новый синий «форд-мондео» с затемненным задним стеклом. Такая же машина стояла перед входом в глазное отделение больницы. Конечно, это могло быть случайностью, но в прошлом году Полицейское управление Осло закупило восемь «фордов-мондео». А задние стекла у них затемнили, чтобы не было видно проблесковых маячков, хранившихся за задними сиденьями.


Симон схватил с пассажирского сиденья мобильный телефон и набрал номер.

Телефон не прозвонил и двух раз, как ему ответили:

– Чего тебе?

– Привет, Понтиус. Бесит, наверное, что мой телефон все время находится в движении?

– Прекрати немедленно свои глупости, Симон, и я обещаю, что последствий не будет.

– Никаких?

– Никаких, если ты сейчас же прекратишь. Мы договорились?

– Тебе всегда хочется договориться, Понтиус. Ладно, вот тебе сделка. Завтра утром ты встретишься со мной в ресторане.

– Вот как? И что нам будут подавать?

– Парочку преступников, чей арест станет для тебя триумфом.

– Можно поподробнее?

– Нет. Но ты получишь адрес и время, если пообещаешь, что возьмешь с собой только одного человека. Мою коллегу Кари Адель.

На мгновение в трубке воцарилась тишина.

– Ты пытаешься меня обмануть, Симон?

– Разве я когда-нибудь так поступал? Помни, ты можешь многое выиграть. Или, точнее, ты сильно проиграешь, если позволишь этим личностям улизнуть.

– Обещаешь, что это не ловушка?

– Да. Думаешь, я позволю чему-нибудь случиться с Кари?

Пауза.

– Нет. Нет, так ты бы никогда не поступил, Симон.

– Вот поэтому-то я и не стал начальником полиции.

– Смешно. Когда и где?

– Пятнадцать минут восьмого. Набережная Акер-Брюгге, дом восемьдесят шесть. До встречи.

Симон открыл боковое окно, выбросил телефон и проследил, как он упал за забор соседа. Вдалеке раздались сирены пожарных машин.

Потом он включил передачу и нажал на газ.

Симон ехал на запад. У Сместада он свернул к Хольменколлосену и стал пробираться туда, где у него всегда появлялось чувство ясности.

«Хонду» уже давно убрали с обзорной площадки, и криминалисты завершили свою работу, ведь это место не было местом преступления.

Во всяком случае, не было местом совершения убийства.

Симон припарковал машину так, чтобы видеть фьорд и закат.

Постепенно темнело, и Осло все больше и больше походил на затухающий костер с пульсирующими красными и желтыми огоньками. Симон расстегнул пальто и откинул назад сиденье. Надо попытаться заснуть. Завтра ему предстоит великий день.

Величайший.

Если им повезет.



– Примерь вот это, – сказала Марта, протягивая парнишке пиджак.

Он был относительным новичком, раньше она видела его здесь всего один раз. Лет двадцать, наверное, и ему повезет, если он доживет до двадцати пяти. По крайней мере, так утверждали принимавшие его сотрудники «Илы».

– Прекрасно, тебе подходит! – улыбнулась она. – Может, вот с этим?

Марта протянула ему почти не ношенные джинсы. Она заметила, что позади нее кто-то стоит, и повернулась. Наверное, он прошел через кафе и какое-то время стоял в дверях склада одежды и смотрел на нее. Костюм и повязка на голове делали его довольно приметным, но Марта не обратила на это внимания.

Все, что она видела, – это призывный отчаянный взгляд.