Странствия шута

– Потерпи немного, через минуту ты будешь свободен. А пока не дергайся, а то путы затянутся туже. Когда ты связан, от любой борьбы только хуже.

Когда ты связан… Усилием воли я промолчал. Шуту понадобилось куда больше минуты, чтобы освободить вторую лапу. Я уже хотел предложить ему воспользоваться ножницами, но он был так поглощен делом, что забыл на время о собственных бедах. И я запретил себе думать о времени и своих заботах и молча ждал.

– Ну вот, теперь все хорошо, – сказал он, отодвигая в сторону растрепанный парик.

Мгновение птица лежала неподвижно. Потом встрепенулась, извернулась и вскочила на лапы. Шут не пытался погладить ее.

– Он хочет пить, Фитц. Страх всегда вызывает жажду.

– Это она, – поправил я.

Я сходил к ведру с водой и наполнил чашку. Чашку поставил на стол, обмакнул туда пальцы, показал птице, как с них капает вода, и отошел. Шут взял в руки мою шапку и по-прежнему пришпиленный к ней парик. Ветер, дождь и вороньи когти сделали все, что могли: некоторые пряди безнадежно спутались, другие висели мокрыми сосульками.

– Не думаю, что его легко будет привести в порядок, – сказал Шут и снова положил парик на стол.

Я взял его и провел пальцами по волосам в тщетной надежде придать им хоть сколько-нибудь приличный вид.

– Расскажи мне об этой птице, – попросил Шут.

– Уэб хочет, чтобы я о ней позаботился. Раньше у нее был… ну, не хозяин… Скорее друг. Не Одаренный побратим, а просто человек, который о ней заботился. У нее на крыльях некоторые перья белые.

– Белые! Белые! Белые! – вдруг каркнула птица.

Она вприпрыжку, как все вороны, подбежала к чаше, глубоко окунула туда клюв и принялась жадно пить.

– Она разговаривает! – удивленно воскликнул Шут.

– Просто повторяет слова, которым ее научили, как все «говорящие» птицы. Я так думаю, – сказал я.

– Но ты же можешь общаться с ней через Дар?

– Не совсем. Я улавливаю ее чувства, волнение, боль. Но мы не связаны Даром, Шут. Я не читаю ее мысли, она не слышит мои. – Я тряхнул париком.

Ворона испуганно вскрикнула и шарахнулась в сторону, едва не опрокинув чашку.

– Прости. Не хотел тебя пугать, – сказал я. С тоской посмотрев на парик и шапку, я признал, что им уже ничто не поможет. – Извини, Шут. Мне надо поговорить с Чейдом.

И я потянулся к старику Силой.

Мой парик безнадежно испорчен. Не думаю, что смогу появиться на празднике в образе лорда Фелдспара.

Тогда приходи как хочешь, только побыстрее. Что-то назревает, Фитц. Королева Эллиана явно что-то затевает. Сначала я подумал, что она зла на меня, такой у нее был ледяной взгляд, когда я подошел поздороваться. Но она выглядит на удивление возбужденной, так весело танцует, подавая пример гостям… Словно какое-то ликование охватило ее. Никогда ее такой не видел.

Ты спрашивал Дьютифула, что это может означать? – спросил я.

Дьютифул не знает.

Я почувствовал, как Чейд раскинул сети Силы шире, чтобы включить и короля в нашу беседу.

Возможно, Дьютифул не видит ничего странного в том, что его королева искренне веселится на празднике, – с усмешкой заявил король.

Я чувствую, что-то будет! Это носится в воздухе! – возразил Чейд.

Не допускаешь, что я разбираюсь в переменах настроения своей жены лучше, чем ты? – ощетинился Дьютифул.

Я не мог больше выносить их перепалку.

Я спущусь в зал, как только смогу, но, увы, не в облике лорда Фелдспара. Боюсь, мой парик пропал.

По крайней мере, оденься по моде, – раздраженно велел Чейд. – Если ты заявишься в зал в рубахе и штанах, на тебя все уставятся. Но и костюм лорда Фелдспара надевать уже нельзя. Среди вещей, приготовленных для него, должно быть что-то, чего ты еще не надевал. Выбери из них, и побыстрее.

Хорошо.

– Тебе надо идти, – произнес Шут, едва я закончил беззвучные переговоры.

– Да. Как ты узнал?

– Фитц, я много лет назад научился толковать то, как ты едва заметно вздыхаешь от досады.

– Парик пропал. А без него я уже не смогу изображать лорда Фелдспара. Придется спуститься в мою комнату, порыться в гардеробе и отправиться на праздник совсем другим человеком. Для меня это несложно, хотя я не получаю никакого удовольствия. В отличие от Чейда.

– И от меня в былые времена. – Теперь была очередь Шута тяжело вздохнуть. – Как бы я хотел, чтобы мне выпало такое поручение! Выбрать наряд и спуститься вниз во всем блеске, с перстнями на пальцах и серьгами в ушах, благоухая духами. Влиться в толпу из сотни гостей, пробовать вкусное угощение, пить, и танцевать, и сыпать остротами… – Он снова вздохнул. – Жаль, я не могу снова стать живым, прежде чем умереть.

– Ах, Шут… – Я потянулся было погладить его по руке, но остановился.


В прошлый раз он испуганно дернулся от прикосновения, и это причинило боль нам обоим.

– Тебе уже пора. Иди, я посижу с птицей.

– Спасибо, – сказал я с искренней благодарностью.

Оставалось только надеяться, что ворона не ударится в панику и не станет биться о стены. Поскольку в комнате почти темно, наверное, все будет в порядке.

Когда я уже подошел к лестнице, меня догнал вопрос Шута:

– Как она выглядит?

– Это ворона, Шут. Взрослая ворона. Черный клюв, черные лапы, черные глаза. Единственное, что отличает ее от тысяч таких же, это белые отметины. Они у нее от рождения, точнее, с того дня, как она вылупилась из яйца.

– Где они расположены?

– У нее белые кончики некоторых маховых перьев. Когда она расправляет крылья, они выглядят почти полосатыми. И еще было несколько отметин на спине или голове. Эти перья вырвали другие вороны.

– Вырвали, – повторил Шут.

– Белые! Белые! Белые! – прокричала птица в темноте. А потом проворковала тихонько, так что я едва расслышал: – Ах, Шут…

– Она знает, как меня зовут! – радостно воскликнул он.

– И меня, к сожалению. Именно так ей удалось заставить меня остановиться и взять ее. Она стала кричать: «Фитц – Чивэл! Фитц – Чивэл!» посреди Портновской улицы.

– Умничка, – одобрительно проговорил Шут.

Я ворчливо хмыкнул и пошел вниз.





Глава 8. Видящие




К спине спиною братья встав,

Прощались с жизнью без речей,

А волки красных кораблей

Теснили их стеной мечей.



Но рев и топот нарастал,

И в пелене кровавых брызг

Явился бешеный Бастард,

Что щит свой как краюху грыз.



Он бился, словно лес валил,

Держа секирой страшный ритм.

По пояс в собственной крови

Враги склонились перед ним.



Средь многих рыцарей один,

Чей гордый взор горит огнем,

Чивэлу он достойный сын,