Страна чудес без тормозов и Конец света

– А вот это заблуждение, – покачала она головой. – В каждом из нас достаточно таланта, чтобы стать лучшим хотя бы в чем-то одном. Проблема лишь в том, как его в себе откопать. Те, кто не понимает, как, годами мечутся туда-сюда и лишь закапывают себя еще глубже. Поэтому лучшими становятся не все. Очень многие просто хоронят себя при жизни и остаются ни с чем.

– Такие, как я, например, – сказал я.

– Нет, ты другой. В тебе что-то особенное. Очень крепкий эмоциональный панцирь, под которым остается много живого и неискалеченного.

– Эмоциональный панцирь?

– Ну да, – кивнула она. – В твоем случае еще не поздно что-то исправить. Хочешь, когда все закончится, будем жить вместе? Не в смысле «давай поженимся», а просто – попробуем жить вместе. Переедем в какую-нибудь страну поспокойнее: в Грецию, в Румынию или в Финляндию, будем там кататься на лошадях, песни местные петь и жить как нам хочется. Денег у меня сколько угодно, а ты постепенно переродишься в кого-нибудь лучшего.

– Хм-м… – протянул я. Звучало неплохо. Поскольку моя карьера конвертора, скорее всего, приказала долго жить, идея умотать куда-нибудь за границу звучала более чем заманчиво. Вот только уверенности в том, что со временем я смогу переродиться в кого-то лучшего, не появлялось. Лучшие люди оттого и становятся лучшими, что верят в свои способности с самого начала. Из тех же, кто не верит в себя, ничего путного обычно не получается.

Пока я рассеянно думал об этом, двери лифта открылись. Она вышла первой и, как в первую нашу встречу, заспешила по коридору, цокая каблучками. Я двинулся следом. Ее аппетитная попка плавно покачивалась передо мной, а золотые сережки в ушах поблескивали в такт шагам.

– Допустим, мы стали жить вместе, – сказал я ее спине. – Ты мне столько всего даешь, а мне даже ответить нечем. По-моему, это слишком несправедливо и неестественно.

Чуть замедлив шаг, она позволила себя нагнать.

– Ты что, серьезно так думаешь?

– Конечно. Неестественно и несправедливо.

– А я думаю, у тебя есть что мне предложить.

– Например? – спросил я.

– Например… твой эмоциональный панцирь. Я бы очень хотела узнать о нем побольше. Как он устроен, как работает. Я такое редко встречала, мне ужасно интересно.

– Да ну? По-моему, ты преувеличиваешь, – сказал я. – У каждого человека есть панцирь – у кого толще, у кого тоньше. Если захочешь – найдешь таких сколько угодно. Ты просто мало общалась с людьми и пока не понимаешь, что движет обычным человеком в простой, повседневной жизни.

– Я смотрю, ты ничегошеньки про себя не знаешь, – покачала она головой. – Твое тело способно выполнять шаффлинг, так или нет?

– Да. Но это же не врожденная способность. Я приобрел ее на работе, как инструмент. Мне сделали операцию, а потом долго тренировали. Большинство людей, если потренируются, смогут выполнять шаффлинг. И это мало чем отличается от умения считать на счетах или играть на пианино.

– Все не так просто, – сказала она. – Сначала, конечно, все тоже так думали: почти любого, если прооперировать и натренировать, как тебя, можно этому обучить без проблем. Ну, разве что тестированием выявить наиболее способных. И дед сперва тоже так думал. Поэтому отобрал двадцать шесть человек, сделал им операцию и натренировал, перестроив их тело на способность к шаффлингу. На тот момент никаких помех для Эксперимента не существовало. Проблемы начались позже.

– Никогда об этом не слышал, – сказал я с интересом. – Мне говорили только: «проект выполняется успешно»…

– Ну еще бы, на официальном-то уровне! А на самом деле все шло хуже некуда. Из двадцати шести новобранцев двадцать пять умерли в промежутке от года до полутора после окончания тренировок. Остался в живых только ты. Вот уже четвертый год ты один продолжаешь жить и выполняешь шаффлинг без всяких сбоев и тревожных симптомов. И после всего этого ты считаешь себя обычным человеком? Да ты же просто клад для всего человечества.

Оглушенный услышанным, с минуту я шел по коридору молча, руки в карманах. Западня, в которую я попал, превосходила границы моего воображения. И продолжала расти у меня на глазах. До таких размеров и глубины, каких человеку и знать не дано.

– Отчего они умерли? – спросил я.

– Причину смерти точно не установили. Перестала работать какая-то функция мозга, но какая и почему – не понятно.

– Что, даже гипотезы никакой?

– Ну, в общем… Дед мне так объяснил: дескать, обычный человек не должен выдерживать путешествия в ядро своего сознания. И когда оно все-таки происходит, нейроны ядра пытаются выставить против пришельца блокаду. Но сама эта реакция происходит настолько стремительно, что мозг переживает страшный шок, и человек умирает. На самом деле, все гораздо сложнее, но в целом примерно так.

– Почему же не умер я?

– Вероятно, у тебя имелась способность выставлять такую блокаду безболезненно. Эмоциональный панцирь, о котором я и говорю. По неизвестным причинам он сформировался в тебе еще до Эксперимента. Благодаря ему ты и выжил. Дед пытался выстроить такой же панцирь искусственным путем и спасти тех, кто еще оставался в живых, но его защита оказалась слишком слабой.

– Этот панцирь – что-то вроде корки у арбуза?

– Если упрощенно – да.

– И что же, – продолжал я, – он у меня врожденный или приобретенный?

– Как будто частично врожденный, а частично приобретенный… Но больше дед не стал ничего объяснять. Сказал, что чем больше я об этом узнаю, тем опаснее мне будет жить на свете. По его гипотезе, на свете таких людей, как ты, – один из миллиона, если не из полутора. И, что самое ужасное, вычислить их возможно лишь одним способом: опробовать на шаффлинг.

– Значит, если предположить, что гипотеза твоего деда верна, сам факт, что я затесался в группу из двадцати шести человек, – просто случайность?

– Ну конечно. Именно потому ты был для него бесценным образцом. Ключом для всего Эксперимента.

– Что же именно собирался сделать со мною твой дед? Что общего может быть у обработанной мною информации с черепом единорога, и какой, черт возьми, во всем этом смысл?

– Если бы я это знала, я б тебя сразу спасла, – вздохнула она.

– А может, и белый свет заодно…






* * *


Офису старика повезло ненамного больше, чем моей злосчастной квартирке. Весь пол был усеян документами, столы перевернуты, сейф взломан и выпотрошен, из шкафов с корнем выдраны ящики, а на раздавленном в щепки диване покоился гардероб со вспоротым брюхом, из которого разноцветными кишками вывалилась одежда Профессора и его внучки. При этом ее вещи – все до единой! – действительно были розовыми. Всех оттенков: от лиловатого до почти кремового.

– Кошмар, – покачала она головой. – Они пробрались сюда снизу, из Подземелья.

– Кто? Жаббервоги? – уточнил я.

– Да нет. Жаббервоги так близко к земле подниматься не любят, а если и поднимаются, то оставляют после себя запах.

– Запах?

– Такой неприятный – рыбы и болотной тины… Нет, это не жаббервоги. Я думаю, это те же, кто поработал у тебя в квартире. Те же приемчики, если приглядеться.

– Похоже на то, – согласился я и еще раз осмотрел помещение. С полпачки канцелярских скрепок, ссыпавшись с перевернутого стола, поблескивали на полу под флуоресцентными лампами. Почти машинально – по старой привычке думать о смысле скрепки – я наклонился, зачерпнул с дюжину скрепок и на всякий случай сунул в карман.

– Здесь было что-нибудь ценное? – спросил я.

– Нет, – ответила она. – Только счета, квитанции да разные сметы. Принципиального важного – ничего.

– А этот наш… изгонятель жаббервогов цел?

Она подошла к огромной куче мусора на полу, порылась в магнитофонах, фонариках, будильниках, таблетках от кашля и письменных принадлежностях, извлекла на свет аппарат, похожий на небольшой прибор для измерения громкости, и пощелкала кнопкой у него на боку.

– Излучатель в порядке, работает. Они явно не поняли, зачем эта штука. А устроен он слишком просто, чтобы сломаться при падении.

Она прошла в дальний угол, присела на корточки, сняла крышку с розетки в стене, щелкнула встроенным выключателем, после чего поднялась и слегка надавила на стену ладонью. В стене открылось отверстие размером с телефонный справочник, в котором я различил нечто вроде потайного сейфа.

– Оцени! Сюда залезть они бы в жизни не догадались, – торжествующе произнесла она, набрала на железной дверце четыре цифры, и сейф открылся.

– Ты можешь вынуть все отсюда и разложить на столе? – попросила она.

Морщась от боли в животе, я перевернул стол, поставил на место и разложил на нем одну за другой вещи из сейфа. Перетянутая резинкой пачка банковских книжек пальца в три толщиной, какие-то акции, векселя, два или три миллиона наличными,[53] что-то увесистое в полотняной котомке, толстый блокнот из черной кожи и коричневый пакет. Она вскрыла пакет и выложила содержимое: старые мужские часы «Омега» без ремешка и золотое кольцо. Циферблат у часов был покрыт мелкими трещинами, а металл по всему корпусу почернел.

– Это самое драгоценное, что есть у деда, – тихо сказала толстушка. – Колечко мамино. Все остальное сгорело.

Я кивнул, она положила часы и кольцо обратно в пакет, взяла со стола увесистую пачку денег и затолкала в карман.

– Ну вот, а я и забыла, что деньги здесь тоже есть! – воскликнула она.

Затем развязала котомку, вытащила что-то плотно обернутое в старую рубашку, развернула и показала мне. Маленький автоматический пистолет. Не какая-нибудь игрушка – реальный пистолет с патронами. На мой непросвещенный взгляд – что-то вроде «браунинга» или «беретты». Видел такой в кино. К пистолету прилагались запасная обойма и коробка патронов.

– Ты, наверное, хорошо стреляешь? – спросила она.

– С чего бы? – удивился я. – Я и оружия-то в руках никогда не держал.

– А я – отлично, – похвасталась она. – Дед тренировал меня на даче, на Хоккайдо. С десяти метров в открытку попадаю. Здорово, да?

– Здорово, – согласился я. – А откуда он у деда?

– Нет, ты точно ненормальный, – обреченно сказала она. – Когда есть деньги, можно достать что угодно. Ты что, не знал?.. Ладно, если с тебя толку мало, я сама его понесу. Согласен?

– Сделай милость. Только не вздумай случайно подстрелить меня в темноте. Еще одна рана – и я больше не ходок.

– Не беспокойся, я осторожная, – заверила она меня и затолкала пистолет в карман куртки. Я с удивлением отметил: сколько ни набивает она карманы всякой всячиной, ее фигурка вовсе не становится плотнее или неповоротливее. Тут явно какой-то фокус. А может, просто куртка хорошо сшита.

Она взяла блокнот из черной кожи, раскрыла ближе к середине, подвинула к лампе и впилась глазами в страницу. Я посмотрел туда же, но ничего не понял. Вся страница была исписана арабскими цифрами и буквами латиницы в сочетаниях, каких я отродясь не встречал.

– Рабочий журнал деда, – объяснила она. – Заполняется шифром, который знаем только мы с ним. Здесь – записи о намеченных делах и о том, что случилось за день. Дед велел, если с ним вдруг что-то случится, сразу проверить журнал… Погоди-ка! Двадцать девятого сентября ты закончил стирку и подготовил данные к шаффлингу, так?

– Точно.

– Это у него помечено единицей в кружочке. Возможно, как первая стадия чего-то большого. Под номером два написано, что в ночь с тридцатого сентября на первое октября ты закончил шаффлинг. Так?

– Да, все верно.

– Значит, это вторая стадия. Так… Дальше – полдень второго октября. Под номером три. И приписано: «Остановка программы».

– В полдень второго мы с ним должны были встретиться. Видимо, он собирался предотвратить запуск какой-то особой программы в моей голове. Из-за которой и должен наступить конец света. Но ситуация резко изменилась. Профессора либо убили, либо похитили. Это и есть самое непонятное на сегодня.

– Погоди-погоди! Тут дальше еще записи. Ужасно торопливым почерком…

Пока она копалась в журнале, я заново упаковал рюкзак и заменил батарейки в фонарике. Все дождевики были сорваны с вешалок и разбросаны по полу, но, слава богу, вполне пригодны. Без дождевика в водопаде я промокну и окоченею так, что боль в животе меня просто парализует. Затем я выудил из кучи на полу ее кроссовки – конечно же розовые – и тоже запихал в рюкзак. Часы на руке показывали полночь. Ровно двенадцать часов до остановки неведомой программы в моей голове.