Стёртая

Мама вздыхает.

– Ладно, я тоже. Дам тебе двадцать минут. Достаточно?

– Спасибо.

– Надо же, ты еще улыбаешься. Постарайся и меня встретить с той же улыбкой, хорошо?



Групповое собрание начинается как обычно. Пенни пришла в ярком джемпере и выглядит чересчур бодрой и неестественно веселой. Бен по обыкновению опаздывает и не садится рядом со мной. Обидно и досадно. Злится из-за вчерашнего? Из-за того, что я ушла?

Разговоры в Группе пустые и бессодержательные и вертятся вокруг вещей, совершенно незначительных. Ловлю себя на том, что каждую минуту поглядываю на часы. Собрание немного затягивается, и я прикусываю язык, чтобы не сорваться. Пенни наконец отпускает нас, и Бен поднимается и идет к двери. Срываюсь с места и едва успеваю перехватить его.

– Подожди.

Он поворачивается и впервые за вечер смотрит мне в глаза. Ничего не говорит, и молчание – кинжал в грудь. Отступить бы и тихонько уползти, но мне надо поговорить с ним, найти такие слова, которые убедили бы его отказаться от планов.

– Бен, мы можем поговорить? Пожалуйста. Мама приедет позже, и у нас есть немного времени.

Он оглядывается. Пенни на нас не смотрит, разговаривает с чьими-то родителями.

– Ладно, пошли.

Мы выходим на улицу, минуем парковочную площадку и останавливаемся в тени.

– Сердишься? – спрашиваю я и тут же отчитываю себя за несдержанность. Столько всего нужно обсудить, а это могло и подождать.

Бен качает головой.

– Конечно, нет. Но стараюсь держаться подальше. Не хочу, чтобы тебя связывали со мной потом, когда что-то… – Он переводит дух. – Не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности.

– То есть ты так и не одумался? Планируешь идти до конца?

– Ты ведь на самом деле не думала, что я передумаю?

– Не думала, но надеялась. Подожди хотя бы, пока не увидишься с Эйденом. Он расскажет, как они это делают. – «Отговаривай его, отговаривай».

Бен качает головой.

– Послушай, я не передумаю, – говорит он негромко, но твердо. – И, по-моему, Эйден сам толком ничего не знает.

– Пожалуйста, Бен. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Его взгляд смягчается.

– А мне бы хотелось утащить тебя в лес и целовать. – Но вокруг нас машины, и дети, и глаза, глаза повсюду. Он берет меня за руку. – Пока и этого достаточно.

– Бен, ты должен прислушаться к голосу рассудка. Пожалуйста.

– Мы ведь уже закрыли эту тему, разве нет?

– Как именно ты намерен это сделать?

– Просматриваю оборудование в маминой мастерской. На выходных с чем-нибудь определюсь.

– Так скоро?

– Да. Мама уезжает к папиной сестре – у нее родился ребенок. А папа уже там. Я убедил их, что вполне справлюсь со всем один.

Смотрю на него просительно.

– Бен… пожалуйста…

– Кайла, послушай. Если получится, мы и твой сможем срезать. И тогда убежим куда-нибудь вместе. Без «Лево» нас никто не сможет разлучить.

– А как же террористы? – шепотом спрашиваю я. – Или ты уже отказался от этой идеи?

Он качает головой.

– Вот так. Мы с тобой и террористическая организация. Лучшего и не пожелаешь.

– Подумай. Мы могли бы изменить мир.

Мама въезжает на стоянку и машет рукой.


– Мне нужно идти.



– Не улыбнешься, Кайла?

Я плюхаюсь на заднее сиденье.

– Мне жаль, – говорит она.

Дома я отказываюсь от чая и, не слушая выражений сочувствия, ухожу к себе. Но от мыслей не убежать. Представляю, как Бен пытается срезать «Лево» и кричит от боли. Выживает – уходит к террористам.

Я должна его остановить.



Все в тумане, все неясно. Я поправляю очки.

– Вот, это переключатель. Двигаешь пилу вот так. Алмазный диск справится с «Лево» быстро. Самое главное – перерезать браслет как можно быстрее, прежде чем боль и шок вызовут смерть, но и осторожно, чтобы не захватить и руку. Основная ошибка – остановка пилы, когда становится больно, хотя именно в этот момент нужно сделать последнее усилие. Понятно?

– Да. – Я спокойна и внимательна. Мне интересен этот эксперимент.

Подопытный потеет, зрачки расширены. Рука обездвижена, лежит на столе. От него разит виски.

Поворачиваю выключатель. Диск начинает вращаться, быстрее и быстрее.

Я подвожу пилу ближе и ближе. Бросаю взгляд на мальчишку и вижу широко открытые, голубые глаза. Но страха в них нет. Пока.

– Смотри, что делаешь!

Смотрю – и в этот миг диск касается «Лево». Искры разлетаются дугой.

– Сильнее!

И тут он кричит.

Я тяну пилу назад.

– Нет! Он умрет сейчас, если не перерезать браслет! Быстро!

Но меня и саму уже крутит. Крики боли разрывают мне мозг. Я зажмуриваюсь. С закрытыми глазами видно яснее. Кричащего мальчишки больше нет – на его месте Бен.

– Нет! Бен, нет! – Я бросаюсь к машине, чтобы остановить пилу, развязать ремни, но меня хватают, крепко держат и не пускают.

– Контролируй себя. Ты знаешь правила.

– Нет!

– Ты следующая.

Я вырываюсь, брыкаюсь, царапаюсь и визжу. Бесполезно. Меня привязывают к стулу, руку – к столу.

Пила визжит…



Бззз…

Глаза распахиваются. Я вырываюсь из кошмара, из ужаса. Сон? Но почему в ушах визг пилы?

Бззз…

Протягиваю руку, включаю свет и вибрирующий на запястье «Лево». Уровень опасный – 3.3. Меня тошнит и трясет. Начать с того, что на этот раз я сама работала пилой. Могло ли такое случиться в действительности?

Понемногу сердце сбавляет бег, и уровень тянется вверх, но пугающие образы не уходят. Снова и снова они проходят перед моим внутренним взором. Диск пилы с алмазным напылением. Виски.

Неужели я действительно была там, в том жутком месте, и мучила того парнишку?

Где-то внутри трещина, проблеск света.

Не хочу ничего знать, но и деться некуда. Во сне, когда меня усадили за стол, чтобы срезать «Лево», я боялась не боли и не смерти. Я боялась, что останусь без браслета. Я ненавижу его. Ненавижу все, что он означает и представляет, что делает в моей жизни. И вместе с тем, непонятно почему, мне важно сохранить его. Важно до такой степени, что при одной лишь мысли лишиться «Лево» меня переполняет ужас.

Почему?