Стеклянные дома

– Или читал о них в газетах, – подхватила Лакост. – Он, вероятно, читает парламентские вести. Ты думаешь, он говорил на эту тему, а Антон и Жаклин подслушали?

– Не стал бы этого исключать, – ответил Бовуар. – Но конечно, связь с убийством мадам Эванс тут притянута за уши.

Лакост кивнула. Убийство часто поражало ее сходством с переходом Ганнибала через Альпы. Как человек попадает из одного места в другое? Как от расстройства, обиды, злости, даже жажды мести он переходит к убийству?

От семьи, обсуждающей за воскресным обедом некое странное явление у себя на родине, в Испании, – к скрюченному, искалеченному телу в церковной кладовке в Квебеке?

И все же такое случается. Переход через Альпы.

Но, как внушал своим агентам Гамаш, когда они приходили в его отдел, убийство – событие всегда трагическое и почти всегда простое. Именно они, следователи, нередко усложняют его.

А убийцу это устраивает. Поскольку позволяет ему скрыться в тумане.

Так каков же простой ответ на это?

– Дай-ка я позвоню в Гуардия Сивил[36] в Испании, – сказал Бовуар. – Спрошу, есть ли у них что-нибудь на Антонио Руиса.

– Звони. – Лакост протянула руку к своему ноутбуку, но, увидев, что Бовуар остался стоять у двери в кладовку, подняла голову и посмотрела на него. – Что-то еще?

– Думаю, да.

Бовуар подошел к своему столу и сел за ноутбук.

– Вот это.





* * *


– Мы здесь, – донесся с чердака книжного магазина напевный голос Мирны.

Она услышала звон колокольчика над дверью магазина, а потом и шаги вверх по лестнице.

Клара уже наливала красное вино для Рейн-Мари и виски для Армана.

– Господи, ну и холодрыга, – поежилась Рейн-Мари, стряхивая ледяную крупу с куртки и кладя ее на перила. – Merci.

Она взяла бокал у Клары и последовала за ними в гостиную. Мирна махнула в сторону кресла, ближайшего к плите, а Клара села на диван.

– Ладно, – сказала Клара, кладя ноги на скамеечку. – Выпивку вы получили, давайте расплачивайтесь. Прошу информацию.

Арман отхлебнул виски и выдохнул.

– Изабель еще не закончила допрашивать свидетелей, – сказал он. – С вами уже поговорили, верно?

Обе женщины кивнули.

– Боюсь, от нас было мало проку, – сказала Клара. – По крайней мере, от меня. Я ничего не видела. Не видела, как Кэти вошла в церковь, не видела, как за ней поднялся кобрадор.

– Как вам показалась Кэти в этот приезд? – спросил Гамаш.

– Такая же, как обычно, – ответила Мирна. – Может, чуточку рассеянная, а может, это я уже придумываю с учетом случившегося.

– Да, ладно, Арман, – сказала Клара. – Расскажите нам что-нибудь. Мы ведь не из простого любопытства интересуемся. В деревне убийца, и я, откровенно говоря, побаиваюсь.

– Да, я понимаю, – ответил Арман. – И это одна из причин, почему я здесь. Многого вам рассказать не могу, отчасти потому, что мы знаем пока очень мало. Но убийство Кэти Эванс, скорее всего, не было случайным.

– Что это значит? – спросила Мирна. – Она была целью с самого начала? Ее убил кобрадор? Ну да, кто же еще.

– Похоже, что так, – сказал Арман, спрашивая себя, заметили ли они, что он уклонился от однозначного ответа.

– Но зачем играть с ней? – спросила Клара. – Это просто жестоко.

– Вы рассказывали, что первые кобрадоры не проявляли жестокости, – сказала Мирна. – Они не предпринимали активных действий. Что-то вроде акта гражданского неповиновения.

– Это уже не первый пример того, как доброе и достойное начинание выворачивается наизнанку ради другой цели, – заметила Рейн-Мари.

– И все же, если посмотреть на поведение здешнего кобрадора, – начала Клара, – он ведь только стоял здесь. Два дня. Никого не трогал.

– Пока не убил Кэти, – отрезала Мирна. Но тут же покачала головой. – И все равно не складывается. Если ты хочешь запугать кого-то, то при чем тут какое-то непонятное испанское существо, о котором никто не знает? К тому же существо, известное своим неприятием насилия.


Арман кивал. Они вернулись к тому, с чего начали. Первые кобрадоры прославились именно своей чрезвычайной храбростью.

– Он не сделал ничего плохого, а мы его возненавидели, – сказала Клара.

– Вы защищали его, – напомнил Арман. – Когда ему угрожали.

– Мы не хотели, чтобы его убили, – сказала Мирна. – Но Клара права. Мы хотели, чтобы он исчез. И вы тоже, я думаю.

Арман задумчиво кивнул. Это было верно. Кобрадор вторгся в их жизнь – чужой, незваный-непрошеный. Он играл не по правилам цивилизованного общества.

Он поставил неудобные, неприятные вопросы. Может быть, открыл кое-какие истины.

– Вы правы, – признал Арман. – При всем при этом важно не романтизировать его фигуру. Очень велика вероятность того, что именно он убил мадам Эванс.

– Возможно… – начала Клара и замолчала.

– Продолжай, – сказала Мирна. – Говори же.

– Возможно, она заслужила такую судьбу. Прошу прощения. Ужасные слова. Никто не заслуживает такой судьбы.

– Никто, – кивнула Рейн-Мари. – Но мы тебя понимаем. Наверное, Кэти Эванс совершила какой-то поступок, который и привел к ее смерти.

– Скорее всего, – сказала Мирна. – Если то, что вы говорили, правда. Если кобрадор олицетворял совесть.

– Но совесть не убивает, – возразила Клара. – Или нет?

– Конечно убивает, – сказала Мирна. – Чтобы предотвратить еще большее зло. Да.

– Значит, убийство иногда оправданно? – спросила Рейн-Мари.

– Если не оправданно, то, по крайней мере, объяснимо, – сказала Мирна, заполняя паузу. – Как и жестокость. Объяснение может нам не нравиться, но мы не можем его отрицать. Вспомните Нюрнберг. Почему случился холокост?

– Потому что зарвавшимся, рвущимся к власти вождям требовался общий враг, – ответила Клара.

– Нет, – возразила Мирна. – Холокост стал следствием попустительства. Если бы достаточное число людей вовремя сказали «нет», ничего бы не случилось. А почему люди этого не сделали?

– Из страха? – спросила Клара.

– Да, отчасти. А отчасти свою роль сыграло зомбирование. Респектабельные немцы видели, как другие ведут себя жестоко по отношению к тем, кого они считают чужаками. К евреям, цыганам, геям. Это стало нормой, стало приемлемым. Никто не сказал им, что то, что происходит, неправильно. Им говорили прямо противоположное.

– Все боялись, – вставила Рейн-Мари.

– Мирна права, – сказал Арман, прерывая свое молчание. – Мы постоянно видим то, о чем она говорит. Я наблюдал это в академии. Я видел жестокость в самой Квебекской полиции. Мы видим такое, когда у власти тираны. Это становится частью культуры общественных институтов, семьи, этнической группы, страны. Становится не только приемлемым, но и ожидаемым. Этому даже аплодируют.

– То, что ты описываешь, – это извращение понятия совести, – заметила Рейн-Мари. – Нечто, кажущееся правильным, а на самом деле зло. Никто из тех, у кого есть настоящая совесть, не будет выступать за подобные вещи.

– Не знаю, правда ли это, – сказала Мирна. – Было одно знаменитое психологическое исследование, эксперимент на самом деле. Он задумывался как реакция на процессы над нацистскими преступниками и заявление их защиты о том, что у них совесть чиста. Мол, шла война, и они просто исполняли приказ. На этом строилась защита Эйхмана, когда его поймали много лет спустя. Общественность пришла в ярость, говорили, что ни один нормальный человек не сделал бы того, что делали нацисты, и ни одно цивилизованное общество не стояло бы в стороне, позволяя совершать такие преступления. И тогда социологи во время процесса над Эйхманом провели эксперимент.

– Постой, – сказала Клара. – Прежде чем ты продолжишь, мне нужно добавить вина. Кому-нибудь еще?

Арман поднялся:

– Позвольте мне.

Они с Мирной отнесли стаканы в кухню и налили всем вина.

– А для вас? – спросила Мирна, показывая на бутылку «Гленфиддиха».

– Non, merci. Мне еще предстоит сегодня поработать. Это исследование – не эксперимент ли Милгрэма в Йеле?

– Да. – Она посмотрела на Рейн-Мари и Клару, болтающих у печки. – Они бы это сделали, как вы думаете?

– Вопрос теперь стоит по-другому: вы бы это сделали? Я бы это сделал?

– А ответ?

– Может, мы как раз сейчас это делаем и не отдаем себе в этом отчета, – сказал Арман и подумал о тетрадке, запертой в его тихом доме. И о том, что в ней содержалось. И о том, что он планировал сделать.

Но в отличие от нацистов он не будет просто подчиняться приказу. Он сам будет отдавать приказы.

И сотни, может быть, тысячи людей почти наверняка умрут.

Смог бы он оправдать это?