Стеклянные дома

Теперь Арман Гамаш обращался напрямую к присяжным, и они переключили внимание с прокурора на старшего суперинтенданта.

Месье Залмановиц почувствовал эту перемену, повернулся и сердито посмотрел на своего свидетеля.

– Человека толкают на убийство не возможности, которые ему представились, а эмоции. – Гамаш говорил спокойно, даже мягко. Словно доверительно беседуя с добрым другом. – Один человек убивает другого. Иногда это вспышка неконтролируемой ярости. Иногда – хладнокровный поступок. Спланированный. Методичный. Но в обоих случаях есть кое-что общее – эмоции, вышедшие из-под контроля. Зачастую что-то долго копившееся. Скрытое. Оно прорывается наружу.

Присяжные кивали.

– У нас у всех есть подобные обиды, – сказал Гамаш. – И большинство из нас хотя бы раз в жизни чувствовали в себе готовность убить человека. Или хотя бы желали ему смерти. И что же останавливает нас?

– Совесть? – одними губами проговорила молодая женщина во втором ряду скамьи присяжных.

– Совесть, – сказал старший суперинтендант, глядя на нее и видя ее мимолетную улыбку. – А может быть, трусость. Некоторые считают, что это одно и то же. И что единственная вещь, которая не позволяет нам совершить что-либо ужасное, – это страх быть пойманным. Но как бы мы вели себя, если бы имели гарантию, что нам все сойдет с рук? Если бы знали, что никаких последствий не будет? Или если бы не думали о последствиях. Если бы мы были уверены, что убийство оправданно. Если бы мы верили, как верил Ганди, в более высокий суд, чем судебная палата.

– Возражаю, – сказал прокурор.

– На каком основании? – спросила судья Корриво.

– Несущественно и не имеет отношения к делу.

– Это ваш свидетель, месье Залмановиц, – напомнила ему судья. – Вы сами задали вопрос.

– Я не просил читать лекцию о природе убийства и совести.

– А может, стоило бы, – сказала судья и посмотрела на часы, встроенные в судейский стол. – Пожалуй, подошло время для перерыва. Прошу вернуться через час.

Она встала и под скрежет отодвигаемых стульев прошептала Гамашу:

– Я вам дала достаточную свободу действий. Теперь внимательнее.

Он слегка поклонился, чтобы показать, что ее слова услышаны, и поймал взгляд прокурора, который за своим столом раздраженно запихивал бумаги в портфель.

Когда судья ушла и присяжных начали выводить из зала, месье Залмановиц наконец не выдержал и быстро зашагал через зал к Гамашу, который спускался со свидетельского места.

– Что это была за хрень? – требовательно спросил прокурор. – Что, черт побери, вы делаете?

Гамаш кинул взгляд в сторону присяжных – последние выходили в дверь и явно слышали прокурора.

– Не здесь, – сказал он прокурору.

– Нет, именно здесь!

Гамаш развернулся и прошел мимо него, но прокурор ухватил его за руку:

– Нет, вы не уйдете!

Гамаш рывком высвободился и повернулся лицом к прокурору.

Журналисты, все еще остававшиеся в зале, уставились на них. Завсегдатаи суда никогда не видели ничего подобного.

– Вы почему саботируете мое дело? – спросил Залмановиц.

– Не здесь. Если хотите поговорить, идите со мной.

Он повернулся к Бовуару:

– Будь добр, найди…

– Я найду свободную комнату, patron, – сказал Бовуар и поспешил к дверям, а Гамаш пошел следом за ним, не дав себе труда проверить, идет ли за ним прокурор.

Месье Залмановиц сердито посмотрел ему в спину и пробормотал: «Придурок», достаточно громко, чтобы репортеры услышали его.

Потом он схватил свой портфель и поспешил за Гамашем.





* * *


Двое мужчин остались тет-а-тет в кабинете.

Главный прокурор и старший суперинтендант Квебекской полиции. Закон и бюрократическая система делали их союзниками. Но не их собственный характер и не личный выбор.


Когда дверь закрылась, Гамаш подошел и запер ее. Затем повернулся к Залмановицу:

– Ланч, Барри?

Он показал на поднос с сэндвичами и холодным лимонадом на кофейном столике.

Залмановиц удивленно поднял брови. Потом улыбнулся. Улыбка была не самая дружелюбная.

Он взял кусочек семги с укропом и сливочным сыром на рогалике от «Сен-Виатёр».

– Как вы узнали, что я начну драку? – спросил он.

– Я не знал, – ответил Гамаш, потянувшись за копченым мясом из магазина деликатесов Шварца. – Но если бы ее не начали вы, то начал бы я.

Проголодавшийся за время заседания, он откусил большой кусок и обильно запил его холодным чаем.

– Ну хорошо, – сказал Залмановиц, прикончив половину рогалика. – Вы удивительно ловко проваливаете дело.

– Я думаю, вы делаете работу не хуже меня.

– Merci. Стараюсь как могу.

Гамаш натянуто улыбнулся и откинулся на спинку дивана. Положив ногу на ногу, он пристально посмотрел на прокурора:

– По-моему, судья Корриво начинает подозревать.

Залмановиц отер рот тонкой бумажной салфеткой и покачал головой:

– Она никогда не догадается. Ведь это не вписывается ни в какие рамки. Нам обоим повезло – мы получаем пенсии. Они нам понадобятся.

Он поднял свой запотевший стакан и чуть наклонил его в сторону старшего суперинтенданта:

– За более высокий суд.

Гамаш поднял свой стакан:

– За горящие корабли.





* * *


За ланчем в соседнем кафе, найдя столик в тенистом уголке на террасе, Морин Корриво доверительно сообщила своей партнерше:

– Я думаю, тут какие-то танцы.

– Танцы? – удивленно переспросила Джоан. – Типа джиги?

– Хотелось бы так, – ответила Морин. – Тогда я бы, по крайней мере, знала, к чему все идет.

Лицо Джоан помрачнело.

– Что ты имеешь в виду? Тебя что-то смущает? Дело слишком трудное?

– Не могу поверить, что ты спрашиваешь об этом, – с искренней обидой произнесла Морин. – Хочешь сказать, мне не по зубам дело об убийстве?

– Я так не считаю, это ты сама сказала, что не знаешь, чего ждать дальше. Ладно, давай начнем с начала. Что тебя беспокоит?

– Главный прокурор, который возглавляет прокуратуру всей провинции, избрал тактику нападок на старшего суперинтенданта Квебекской полиции, который дает свидетельские показания. Уходя на перерыв, я слышала в дверях, как прокурор прилюдно оскорбил его.

– Своего собственного свидетеля? Но это бессмысленно.

– Хуже того, это может привести к признанию судебного разбирательства неправильным. Мне кажется, кое-кто из присяжных тоже слышал. Вот о чем я говорю. Эти двое достаточно опытные, чтобы знать, как действовать наилучшим образом, и достаточно зрелые, чтобы уметь сдерживать эмоции. В конце концов, прокурор и свидетель на одной стороне. Но я не могу понять, что они делают и почему. Тем более с учетом того, что дело обещало быть совсем простым. Сам глава Квебекской полиции практически был свидетелем преступления. Его жена нашла тело, только подумай.

Она покачала головой и отодвинула от себя салат.

– Может, они просто не любят друг друга, – сказала Джоан. – Такое бывает. Два упрямых быка. Два альфа-самца. Вероятно, уже бодались прежде. И не раз.

Морин рассеянно кивнула:

– До меня доходили слухи, что они не ладят. Копы и прокуроры часто не в ладах. Но тут что-то большее. Не могу объяснить. Они переходят черту. Хотя оба знают: черта есть. Я просто… – Она провела пальцами по запотевшему стакану с холодной водой.