Стеклянные дома

– На тебе есть кровь?

– Да. На руках. Я наклонилась и дотронулась до его шеи. Маска все еще остается на нем, но он холодный. Наверно, не нужно было к нему прикасаться…

– Ты же должна была выяснить. Мне жаль…

– Это не твоя вина.

– Non, я говорю, мне жаль, что придется попросить тебя кое о чем. Пожалуйста, не мой пока руки.

Наступило молчание, пока до Рейн-Мари доходили его слова. Она хотела спросить почему. Хотела возразить. Даже попросить. На мгновение, на долю секунды она разозлилась на него. За то, что обращается с ней как с любым другим свидетелем.

Но это прошло. Рейн-Мари понимала, что она ничем не лучше любого другого свидетеля. А он был копом.

– Понимаю, – сказала Рейн-Мари. И это действительно было так. – Только поспеши.

Гамаш уже выходил за дверь. Бовуар шел следом.

– Я ухожу. Все мои встречи отменяются, – сказал он, торопливо шагая по приемной мимо мадам Кларк.

Она не стала задавать вопросов, не промедлила ни секунды:

– Да, сэр.

Гамаш и Бовуар быстро прошли по длинному коридору к лифту.

– Жан Ги вызвал «девять-один-один», агенты приедут через несколько минут. Позови Клару и Мирну, пусть побудут с тобой. Я выезжаю. Хочешь, чтобы я оставался на связи?

– Нет, я позвоню Кларе и Мирне. Поспеши, Арман.

– Я спешу. – Он отключился и велел Бовуару: – Вызывай Лакост.

– Уже. Она высылает бригаду.

Бовуар прибавил шагу, чтобы не отстать от Гамаша.

Они провели вместе бессчетное количество расследований. Были рядом во время арестов, допросов и перестрелок. Во время страшных событий и праздников.

На похоронах и на свадьбах.

Жан Ги видел его в радости и в скорби. Сердитым и озабоченным.

Но никогда не видел Армана Гамаша в отчаянии.

До этой минуты.

И еще в ярости.

Оттого, что руки Рейн-Мари в крови.

Они помчались в Три Сосны с сиреной, по дороге связавшись с местным отделением Квебекской полиции. Приказали не входить в церковь и охранять ее.

– И я хочу, чтобы агент стоял у моего дома, – сказал Гамаш, описав, как выглядит его дом.

Бовуар выключил сирену, когда они свернули на второстепенную дорогу, ведущую к узкой грунтовой. Здесь он поехал медленнее из-за выбоин и опасности появления на дороге оленей, которые нередко выскакивали прямо под колеса идущей машины.

– Быстрее, – велел Гамаш.

– Но, patron…

– Быстрее.

– Мадам Гамаш в порядке, – сказал Бовуар. – В безопасности. Никто не причинит ей вреда.

– Ты бы говорил то же самое, если бы речь шла об Анни, которая нашла труп и ждала тебя с кровью на руках? С кровью, которую ты попросил не смывать?

Жан Ги прибавил скорость, ощущая пустоту в животе и легкий удар очков по переносице, когда машина попадала в очередную выбоину.





* * *



– Итак, тело нашла ваша жена? – спросил прокурор.

– Oui.

– И она прикасалась к нему.

– Oui.

– Ваша жена определенно не похожа на мою, месье. Не могу представить, чтобы моя жена прикоснулась к мертвому телу, тем более к телу, залитому кровью. Ведь было ясно, что произошло убийство, не так ли?

В зале суда стало еще жарче, когда Гамаш почувствовал, как горячая волна поднимается из-под его воротника по шее, но в его голосе это никак не проявилось.

– Да, было ясно. И вы правы, мадам Гамаш женщина необычная. Она должна была проверить, нельзя ли чем-то помочь. И ушла, только когда поняла, что помощь уже не нужна. Я полагаю, ваша жена проявила бы такое же мужество и сострадание.

Прокурор продолжал смотреть на Гамаша. Судья смотрела на Гамаша. Все присутствующие смотрели на Гамаша. Репортеры что-то строчили.

– Вы попросили ее не мыть руки, верно?

– Да, попросил.

– Почему?

– Большинство из тех, кто находит жертву убийства, непроизвольно нарушают картину на месте преступления…

– Например, прикоснувшись к телу?

– Или переместив что-то. Или пытаясь навести порядок. После такого потрясения люди теряют контроль над собой. Обычно к тому времени, когда появляется полиция, место преступления уже не имеет первоначального вида.

– Как в данном случае.

– Non. Мадам Гамаш прикоснулась к телу, но ей хватило присутствия духа больше ничего не трогать и запереть дверь. Потом она позвонила мне.

– Не сняв с трупа маску, чтобы узнать, кто это?

– Да.

– Ее не одолевало любопытство?

– Сомневаюсь, что любопытство руководило ею в тот момент.

– И вы попросили ее не смывать кровь с рук и обуви.

– Чтобы мы могли взять образцы и понять, какие следы оставила она, а какие – кто-то другой.

– Великолепно, – сказал прокурор. – Ваша жена в таком ужасном положении, но вы все же ставите работу на первое место. Не только мадам Гамаш вызывает удивление, но и вы тоже.

Гамаш ничего не сказал, однако краска бросилась ему в лицо.

Прокурор и Гамаш пристально смотрели друг на друга. Их взаимная ненависть была совершенно очевидна.

– Я, конечно, вызову позже мадам Гамаш в качестве свидетеля, но вы абсолютно уверены, что она больше ни к чему не прикасалась? И помните, вы под присягой.

– Я это помню, – огрызнулся Гамаш, потом осадил себя. – Merci. И да, я уверен.

Адвокаты у скамьи подсудимых недоуменно переглянулись. Похоже, месье Залмановиц делал за них их работу. Уничтожал если не доверие к своему главному свидетелю, то уж точно его репутацию.

– А пока, – сказал прокурор, – может быть, вы расскажете нам, что обнаружили, приехав на место.





* * *


Они миновали полицейскую машину, припаркованную возле церкви, и увидели агента полиции у подножия лестницы, ведущей к двери.

Проезжая мимо бистро, Жан Ги заметил его хозяев, прилипших к окну.

Не успел Бовуар остановить машину, как Гамаш торопливо зашагал, то и дело срываясь на бег, по дорожке к двери своего дома, где тоже дежурил полицейский.

День, который начинался как туманный, но внушающий надежду, снова помрачнел. Тучи перекрыли робкое солнце. Сырость скатывалась с холма и захватывала деревню.

Рейн-Мари находилась в кухне вместе с Кларой и Мирной. Печка источала тепло. Перед женщинами стояли кружки с чаем.