Стеклянные дома

«Я тебя найду. Все будет в порядке».

Но конечно, никакого порядка не получилось.

«Уходи. – Вот какие слова хотел бы сказать Арман. – Оставь меня с миром. Я очень переживаю из-за случившегося, но ничего не могу изменить».

Однако Арман Гамаш ни разу не произнес этих слов. И он знал, что если молодой человек исчезнет, то ему, Гамашу, будет его не хватать. Не той почти невыносимой боли, которую он всегда чувствовал, когда распахивалась эта дверь, а его общества.

Это был особенный молодой человек.

И Арман убил его.

Все произошло из-за случайной ошибки, говорил себе Гамаш. Из-за неверного решения, принятого в кризисной ситуации.

Непреднамеренно.

Но это была глупая ошибка, которой можно было избежать.

Если бы в тот ужасный момент он повернул направо, а не налево, молодой человек остался бы жив. Женился бы. Уже, наверное, растил бы детей.

«И пусть твои дни на земле будут долгими и счастливыми».

Но этого, конечно, не случилось.

И совесть Армана опять подала голос. Ничего особенного, говорила она, всего лишь тощий юноша, который никогда не обвинял его, только улыбался.

Арман поднес руку к виску и рассеянно провел пальцами по шраму. Словно это была печать Каина.

Рут наклонила голову, глядя на Армана. Как, вероятно, и все остальные, она знала, о чем он думает. О ком.

Старуха посмотрела на свой пустой стакан, потом на Розу, словно обвиняя утку в том, что та выпила ее виски.

Это случилось бы уже не в первый раз. Роза была пьяницей. Правда, с таким же успехом она могла быть и трезвой. Отличить пьяную утку от трезвой – дело нелегкое.

– А может, он здесь из-за меня, – сказала Рут. – Это ведь больше похоже на правду?

Она улыбнулась Арману. Точно так же ему улыбался и мальчик. В улыбке было столько нежности.

– Некоторые из моих деяний вам известны, – сказала Рут. – Я призналась в них и возместила убытки.

Клара посмотрела на Габри и одними губами произнесла: «Возместила?»

– Но есть одно…

– Вы не обязаны нам говорить, – сказала Рейн-Мари, коснувшись руки Рут.

– И чтобы это существо, – старуха подняла пустой стакан, указуя им в сторону деревенского луга, – преследовало меня до конца жизни? Нет уж, спасибо.

– Вы думаете, он здесь из-за вас?

– Возможно. Вам известно, почему мы переехали в Три Сосны, когда я была ребенком?

– Твой отец получил работу на лесопилке? – спросил Габри.

– Получил. Но знаешь, почему он вообще обратился туда? У него была хорошая работа в Монреале, в Канадской пароходной компании. Его все устраивало.

Рут погладила Розу, и та выгнула свою изящную шею то ли от удовольствия, то ли в пьяном ступоре.

Старая поэтесса перевела дыхание, как это делает ныряльщик со скалы перед прыжком:

– Я каталась на коньках на пруду в парке Мон-Руаяль. Был конец марта, и мать предупреждала меня, чтобы я не выходила на лед, но я не послушалась. Со мной был двоюродный брат. Он не хотел кататься, но я его заставила. Я по характеру лидер.

Друзья переглянулись, но промолчали.

– Мы опаздывали на ланч, и мать отправилась искать нас. Она увидела нас на пруду и закричала, и я покатила к берегу, чтобы первой добежать до нее и во всем обвинить брата. Я могу немного привирать.

Брови слушателей опять поползли вверх, но никто ничего не сказал.

– Мой двоюродный брат ее еще не увидел, и, наверное, шапочка, натянутая на уши, помешала ему услышать ее крик. А может, у меня просто слух был настроен на ее голос. Я до сих пор его слышу.

Старуха наклонила голову. Прислушалась.

– Вы, наверное, догадались, что случилось, – сказала она.

– Он провалился под лед? – тихо спросила Рейн-Мари.


– Я провалилась. Лед начинает таять по краям, и когда ты думаешь, что уже в безопасности, в этот-то момент и жди беды. Лед треснул. Я до сих пор помню это мгновение. Я словно замерла в воздухе. Смотрела на мать, которая была все еще далеко от пруда. Я помню все цвета, все деревья, солнце на снегу. Выражение ее лица. И вдруг – я под водой.

– Господи боже, Рут, – прошептал Габри.

– Она была такая холодная, она обжигала, ну, вы знаете.

Рут огляделась. Все присутствующие знали, что такое сорокаградусный мороз, когда воет ветер и ледяной холод обжигает щеки.

Но оказаться целиком в ледяной воде?

– И что дальше? – прошептал Габри.

– Я умерла, – фыркнула Рут, возвращаясь к жизни. – Что, по-твоему, случилось, тупица?

– И что дальше, Рут? – спросила Рейн-Мари.

– Брат бросился ко мне на помощь и тоже провалился. Моя мать успела спасти только одного из нас.

– Тебя? – спросил Оливье, приготовившись к язвительному ответу.

Но ответа не было.

Старуха только кивнула, устремив взгляд вдаль.

Она глубоко вздохнула:

– Мать так меня и не простила. «Моя мать давно умерла и покоится в другом городе, / но со мной так еще и не покончила», – процитировала она собственное стихотворение. – Я и сама себя не простила.

– Увы, – произнес Арман.

Рут кивнула. И Роза кивнула.

– Нам пришлось переехать сюда, – сказала Рут. – От семьи и друзей, которые тоже обвиняли меня. Обвиняли ее. За то, что спасла не того.

Оливье, сидевший рядом, застонал и положил руку на костлявое плечо старухи.

Рут опустила голову. Она пыталась заставить себя сказать еще что-то. Последнее.

Но не могла говорить. Как не могла и забыть.

– Я бросил друга, когда он признался мне, что у него ВИЧ, – сказал Габри. – Я был молодым и испугался.

– Я выписала лекарство пациентке, – сказала Мирна. – Молодой матери. В депрессии. Из-за лекарства ее состояние ухудшилось. Она позвонила, и я велела ей утром сразу прийти ко мне. Но ночью она покончила с собой.

Клара взяла ее за руку.

– Я не послушалась вас, – сказала Клара, взглянув на Армана. – Я пошла искать вас и Питера в тот день в рыбацкой деревне. Вы мне говорили не делать этого, и если бы я…

Габри взял ее за руку.

– Я обманом выуживал у стариков старинные вещи, – сказал Оливье. – Давал им малую часть реальной стоимости. Я больше так не делаю. Но ведь делал.

Он говорил с удивлением, словно описывал какого-то незнакомого ему человека.

– Мы знали об этом, mon beau,[21] – сказала Рут, похлопав его по руке. – Ты говнюк.

Оливье хрюкнул от неожиданности.

Какой-то шум, поначалу приглушенный, донесся до них с деревенского луга. Громкие голоса, становящиеся все громче. И наконец перешедшие в крики.

Друзья удивленно переглянулись. Арман поднялся с кресла. Распахнув входную дверь, он увидел, что происходит.

На лугу собралась толпа. Видна была только макушка головы кобрадора.

Он стоял в окружении людей.

Арман выбежал из двери, и остальные последовали за ним, кроме Рут, которая никак не могла выбраться из кресла.

– Не оставляйте меня здесь!

Но они оставили ее.

И она снова увидела руку матери, погруженную в ледяную воду. Ищущую. Отчаявшуюся. Выбивающуюся из сил.