Стамбул Стамбул

Пьянчуги, глядя на меня, гадали, что я буду делать. Грязные, отвратительные, тощие. Ни одного в приличной одежде или хотя бы нормально постриженного. И архитектор Адаза ничем не лучше. Этот ли субъект регулярно являлся в мою парикмахерскую и избегал класть ногу на ногу, чтобы не помять брюки, отутюженные его супругой?

– Камо, – продолжал он, – помнишь, ты говорил, что человек, всей душой отдавшись какому-либо убеждению, превращается в шайтана? Видишь, теперь и я стал таким.

Да, это так: если для человека главным становится какое-то убеждение, он превращается в шайтана. Начинает презирать других людей. Все, что есть важного в жизни, – в его руках, он считает себя источником блага. Зло, по его мнению, исходит от других, но только не от него. Иногда я испытывал своих клиентов этими словами. Они охотно со мной соглашались или начинали спорить между собой, а я тем временем менял точку зрения и утверждал прямо противоположное тому, что говорил раньше. Так я определял, кто из моих собеседников крепко держится за свои мнения, а кто – нет.

– Разве я так говорил? Не припоминаю, – ответил я Адазе.

– Вы не смотрите, что Камо парикмахер. Он учился в университете. Знаний у него больше, чем у профессора, и он лучше всех понимает мои стихи.

И почему его не сбила машина, когда он пьяным шатался по улицам? Его жена, погоревав какое-то время, начала бы новую жизнь, нашла бы для своих дочерей отца получше. Такие люди неисправимы, их глупость неискоренима, где бы они ни оказались, я это понял еще в детстве. Говори им что угодно – они все равно будут упорствовать в своих заблуждениях и готовы хитрить ради этого. Будут хвалить вас и рассыпаться в любезностях, чтобы ваш авторитет возвысил их скверные стихи. Окончив университет, начинают строить города; оказавшись у власти, принимаются говорить о справедливости. И хотят, чтобы вы жили так, как измыслят они своим жалким умишком.

Я взял бутылку, протянутую мне архитектором Адазой, и сел к костру между двумя бродягами, которые подвинулись, чтобы дать мне место. Посмотрел по сторонам, обвел взглядом все лица. Собравшиеся выглядели такими радостными, будто спаслись после кораблекрушения, – и такими же обессиленными. Прошлого у них не было, вино помогало им жить в настоящем; они верили в огонь, крепостные стены и звезды.

Адаза сел рядом со мной, отложил в сторону свой посох и стал смотреть на языки пламени и искры, что рождались желтыми, становились голубыми и вмиг исчезали. В его глазах показались слезы. Если он и походил на спасшегося после кораблекрушения, то на того, кто не рад спасению и готов вернуться во тьму, похоронить себя в море. В этом мире у него не осталось ни соломинки, за которую можно ухватиться, ни сокровищ, которые стоило бы искать. Сохранись у него хоть какие-то силы или подтолкни его кто-нибудь легонько в спину, он сделал бы последний шаг, упал в морскую бездну и остался бы лежать на дне, глубоко под синими волнами.

Заметив, что Адаза, кажется, замолчал надолго, бродяги загомонили:

– А стихи? Ты обещал стихи!

Но архитектор не отвечал, и тогда один из них, подняв в воздух руку с зажатой в ней бутылкой, заявил:

– Я могу стихи почитать.

Он был слеп на один глаз, но другой ярко блестел в отсветах пламени.

– Валяй! – сказали ему.

– И чтобы там было про женщин.

– И про звезды!

Одноглазый отхлебнул еще вина и произнес:

Я не ведал, что такое счастье,

Пока не познал вкус твоих алых губ.





Потом замолчал и уставился на собутыльников, желая убедиться, что они его слушают. Издалека послышался собачий лай. Одноглазый продолжил читать стихи:

Солнце играло в твоих волосах,

И к небу взлетала счастливая песня.

Ты окунала в ручей свои нежные ноги,

И они серебрились в воде, словно рыбки.

День пришел и ушел.

Заплела свои волосы

И с перелетными птицами

Покинула наши края,

Оставив открытой дверь ночи,

Меня оставив на берегу.

Я не ведал, что такое счастье,

Пока не познал вкус твоих алых губ.





– И все?


– Про женщину там разве было?

– А про звезды?

– Да что вы понимаете в поэзии!

Собачий лай стал громче, и все посмотрели в ту сторону, откуда он приближался. Среди развалин крепостной стены показалось несколько собак. Одна из них, белая, держалась позади. При свете полной луны тени животных сплетались друг с другом. Подойдя поближе, собаки стали тыкаться носами в руки пьянчужек, обнюхивать все вокруг и вскоре нашли кости, которые бездомные для них оставили. Белая собака ждала поодаль.

Одноглазый не обратил на собак внимания. Он приложился к бутылке, потом встал.

– Пойду отолью, а после еще вам стихи почитаю.

Никто ему не ответил.

Я тоже отхлебнул вина, встал и пошел за одноглазым. Крепостная стена, осиянная лунным светом, уходила вдаль, казалась бесконечной. В этой части города ничего не было, кроме стены, звезд и костра. Небо становилось все шире. Один из пьянчуг высоким, резким голосом затянул песню:

Солнце вечернее с неба печально спускалось.

Ты, мое счастье, навеки со мной распрощалась…





Подойдя к нише в стене, одноглазый остановился, покачиваясь и пытаясь расстегнуть ширинку. Я подскочил к нему, толкнул в нишу и зажал рот. Выхватил свой стальной нож, взмахнул им в воздухе и приставил к горлу одноглазого. Тот не мог понять, что происходит. Вылезший из орбит глаз блестел в лунном свете. Выражение лица было скорее изумленным, чем испуганным. Наяву это с ним стряслось или во сне? Он силился вспомнить, кто я, потом – где мы находимся и, наконец, кто такой он сам. Если бы издалека не доносилась песня, он мог бы подумать, что давно умер, а теперь вдруг очнулся на кладбище. Он и так был невелик ростом, а тут, придавленный моим весом и прижатый к стене, совсем съежился. Я еще раз взмахнул ножом:

– Не вздумай кричать! Я хочу кое-что спросить у тебя.

Я немного отодвинулся от одноглазого, разжал руку, которой держал его за горло, а нож поднял повыше, к его глазу.

– Пожалуйста, не убивай меня, я отдам тебе, что наворовал! – прошептал он. Пахло от него вином и чем-то затхлым. Я слышал, как бьется его сердце.

– Я хочу у тебя кое-что спросить. Ты должен сказать мне правду.

Он кивнул:

– Клянусь, не солгу!

Я не спросил его, почему он все еще цепляется за жизнь, почему не вырыл себе в какой-нибудь мусорной куче могилу и не сгинул в ней со своим единственным глазом и затхлым запахом. Вместо этого я проговорил:

– От кого ты услышал стихи, которые недавно прочел?

Его глаз блеснул и погас.

– Я сделал что-то, чего не должен был делать? – спросил он, запинаясь.

– Ты не должен был рождаться на свет. Отвечай: от кого услышал стихи?

Этот простой вопрос требовал простого ответа, но из-за маячившего перед единственным глазом острия мысли его совсем смешались.

– Это стихи учителя, который преподавал нам в начальной школе, – пробормотал он.

Вот и вся тайна его жизни. Он сказал все, что мне нужно было знать.

– Где ты учился, в деревне Карапынар?

Лицо одноглазого просветлело:

– Да, я из Карапынара. Наш учитель приехал из Стамбула…

Я не позволил ему договорить. Схватил за горло и прижал к стене:

– Не говори о нем ни слова, не оскверняй его имя своим поганым ртом! Не об учителе говори, а о своей деревне.

Одноглазый прикоснулся слабыми пальцами к моему запястью и умоляюще посмотрел на меня. Что за беда с ним приключилась, что он сделал не так? На лбу выступил пот, из угла рта стекала струйка слюны. Он уже почти не мог дышать, когда я ослабил хватку и отпустил его шею. И сам заговорил вместо него:

– До деревни вашей надо добираться трудной дорогой через горы, над которыми всегда висят облака. Деревья у вас не растут, вы разводите скот. Дома строите из черного камня. Называется деревня Карапынар[14], но источника там нет, воду вы берете из колодцев.

Я схватил одноглазого за подбородок, задрал его голову вверх и продолжал говорить, глядя ему в лицо:

– Стены ваших домов заслуживают доверия куда больше, чем вы. Каменная стена – что при свете дня, что в темноте – одна и та же и стоит на своем месте не меньше ста лет. Вы же днем улыбаетесь человеку в лицо, а ночью вешаете ему на дверь отрубленную куриную ногу. Своих изъянов вы не видите, просить прощения не умеете. Насилуете родственниц, а потом их убиваете, чтобы на семью не лег позор. Имя Аллаха не сходит с ваших уст. Вы отлично умеете плакать и причитать. Слушая похоронные плачи, пытаетесь представить себе былые времена. Пусть хоть весь мир сгорит – вам и дела нет, лишь бы ваш дом устоял. Вы убеждены, что все зло приходит извне. Источник зла – соседи или явившиеся в деревню чужаки. А что в вашем собственном сердце свилась клубком змея, не замечаете.

– Правду ты говоришь, – произнес одноглазый безжизненным голосом. – Смотри, что они со мной сделали. Выбили мне глаз и выгнали из деревни.

– Молчи, я не хочу ничего о тебе знать. У тебя своей истории нет, история у вас общая, и ты – лишь ее часть.