Срединная Англия

— «Старая мельница»? Что может быть скучнее, чем название «Старая мельница» у старой мельницы?

— Верно. Придумалось что-то поинтереснее?

— Кажется, да.

Аника наморщила губы.

— Краски подходящие у нас есть? А кисти?

— Скорее всего, нету. Но я все равно хотела съездить сегодня в Марсель. Там наверняка что-то найдется, если ты мне скажешь, что нужно.

— Или я могу с тобой съездить. Прям до зарезу хотела туда. Можно?

— Само собой.

По правде сказать, Софи обрадовалась, что у нее будет компания. Как бы ни настраивалась вновь повидать этот город, позволить себе еще один томительный взгляд на Фриульские острова, она немного страшилась всего этого. А потому, оставив позади прохладу и тишину мельницы, преодолев жаркий и изнурительный полуторачасовой путь по оживленной трассе А55, Софи с облегчением прохлаждалась, потягивая свой напиток на Кур-Жюльен, возвращаясь к энергии большого города, привыкая к шуму и музыке отовсюду, к стенам, испещренным граффити, к детям на скейтах, к рэперам и уличным артистам, к пряному аромату североафриканских специй в воздухе, вспомнив все это и найдя за пятнадцать минут до его закрытия на выходные магазин, торговавший материалами для художников, — Анике хватило времени, чтобы добыть необходимое, — проделав все это, они вдвоем дошли до Старого порта и взбежали на борт наветт, который готов был отчалить, и Аника оказалась рядом очень кстати: с ней можно было разговаривать, показывать на достопримечательности и делиться с ней кое-чем из личной истории Софи с этим городом, не оставаться одной с меланхолическими мыслями о той летней неделе 2012 года и упущенной возможности, которую, как ей до сих пор иногда казалось, этот город воплощал.

— У меня такое чувство, будто я высадилась на Луне, — сказала Аника, пока они брели по бесплодным каменистым просторам Ратонно по дороге на Каланк-де-Моржире, где Софи с Эдамом плавали в лунном свете. Сейчас было пять часов вечера, жарило почти невыносимо. Солнце било в глаза с двух сторон — горело в безупречном блекло-голубом небе и плясало в узорах раздробленного, ослепительного света на поверхности моря.

— Станет отлично, когда мы в воду залезем, — сказала Софи, настоявшая на том, чтобы они обе взяли с собой купальники.

В тот день на пляже было полно отдыхающих. Войдя в воду, Софи направилась, как и в прошлый раз, к выходу из бухты, к самому дальнему ее краю, на глубину, а затем энергично поплавала туда и сюда от одной скальной стенки к другой. Аника — как и Эдам в свое время — осталась на мелководье, сидела в воде, просто наслаждаясь прохладой и, в общем, не пытаясь плавать. Потом они брели прихотливой тропой к гребню высоко над пляжем, и Софи узнала тот широкий плоский камень, на котором они с Эдамом сидели и разговаривали. Здесь они и устроились отдохнуть. Софи сидела выпрямившись, обняв колени, Аника вытянулась на камне во весь рост, прикрыв глаза от яростного солнца.

— Я к такому свету не привыкла, — проговорила она. — Но вполне смогу. Надеюсь, так же будет и в Испании. Но если вырос в Бирмингеме и последние два года провел в Глазго, такого солнца многовато. Воображаю, каково это — жить с таким светом все время. Хоть можно увидеть мир на самом деле, а не угадывать его в сером тумане от случая к случаю.

— Очень тебя понимаю, — сказала Софи. — И тем не менее я на следующей неделе переезжаю на северо-восток. Где свет серее некуда и мало кто лезет в Северное море, чтобы остудиться.

— Не очень-то ты воодушевлена, по-моему, — отозвалась Аника, ненадолго отнимая ладонь от глаз, чтобы оценить выражение лица Софи. — Чего это тебя туда несет?

— Новая работа, — ответила Софи. — Муж моего лучшего друга основал благотворительную организацию. Открывает новый колледж, пригласил меня завучем. Заниматься расписаниями, планировать порядок преподавания, все координировать. Замечательная возможность на самом деле. Меня очень прет.

— Ну, тогда хорошо, — сказала Аника. — И, кроме того, ты уже кого-то там знаешь. Не будет одиноко.

Софи улыбнулась:

— Я в любом случае буду там не одна. Муж переезжает со мной. Он в эти выходные пакует наши вещи. Поэтому и не смог приехать.

— Какое самопожертвование с его стороны, — сказала Аника. — Хороший парень, наверное.

— Да, — сказала Софи, — хороший парень.

Простая констатация факта — да и нетрудная, и Софи знала, что ее задача на ближайшие годы — возможно, и дольше, гораздо дольше, но оборот «до конца моих дней» ее слишком пугал — привыкнуть к этому факту, принять его, допустить, что его ей достаточно. За последние несколько месяцев после ее необъявленного прибытия в его квартиру тем вечером и последовавшего примирения эта задача оказалась довольно простой. Останется ли все так же — кто знает? Но пока она чувствовала, что ей нужно этому довериться.

— У него там тоже работа есть? — спросила Аника.

— Пока нет, — ответила Софи. — Может, снова начнет давать уроки вождения. Это его ремесло — водить.

— Кто-то же должен этим заниматься.

— Но пока дел у него будет навалом.

Она посмотрела на Анику и ощутила внезапный порыв сказать больше, поделиться. Сегодня Софи чувствовала удивительную близость к этой дружелюбной, сдержанной и явно очень талантливой женщине, ставшей ей неожиданной спутницей в этом сентиментальном путешествии-капризе. Как легко было б — и как освобождающе — излить душу такому вот человеку, сочувствующему постороннему, кого после этих выходных Софи, возможно, больше никогда не увидит.

Но ей удалось устоять перед этим порывом и держаться исходного решения: поделиться тайной только с матерью и пока больше ни с кем.





* * *


Ближе к вечеру в воскресенье произошло судьбоносное прибытие: на «Ле Вьё Мулен» появился первый ученик Бенджамина.

Александр, невысокий серьезный молодой человек, приехал поездом аж из Страсбурга. Лоис поздоровалась с ним, он нервно улыбнулся и растерянно понаблюдал за лихорадочными финальными хлопотами: Лукас тащит три доски через прихожую, Софи и Клэр на четвереньках в кухне, красят плинтус. Лоис увела его подальше от этих красноречивых недоделок, гостеприимно показала его комнату и пригласила на общий ужин в девять вечера.

Итого их теперь стало десятеро, и с началом сумерек все расселись вокруг продолговатого дубового стола на второй террасе, попросторнее, с видом на реку. Над столом виноградные лозы переплетались с лавандовым и огненным кампсисом, тугими петлями обвивали кровлю древней беседки. Лоис, Грета и Бенджамин приготовили громадные плошки салата нисуаз, далее последовали горячие кастрюли рататуя со свежими провансальскими кабачками и баклажанами. Запасы красного вина тоже, казалось, неисчерпаемы. Были потом и калиссоны, и «тарт тропезьен», а следом и десертные вина с сыром, и кофе для желающих, и бренди, и коньяк, и даже пастис — тем, кто хотел продолжать пить, и все это в таком изобилии, что конца трапезе не было видно далеко за полночь.

Когда разговоры сделались беспорядочнее и приглушеннее, а свечи на столе и на стенах почти прогорели, Клэр повернулась к Александру и спросила:

— Так чему же вы надеетесь научиться здесь за неделю?

Александр, непривычный к незнакомым людям, вел себя весь вечер тише всех, но теперь откашлялся и сказал:


— Я привез с собой подборку рассказов — неопубликованных, конечно, — и надеюсь, что мистер Тракаллей сможет прочитать их и посоветовать, как их улучшить. Для меня честь услышать мнение автора «Розы без единого шипа». Или «Rose sans épine», как она называется во Франции.

— Прекрасная книга, правда? — сказала Лоис.

— Больше всего в книге вашего брата меня трогает, — отозвался Александр, осторожно подбирая слова, — что она дает почувствовать безнадежность жизни, построенной целиком на промахах. Для меня это история человека, промахнувшегося в своей жизни во всем, и потому все свои грёзы о счастье он сводит к этой единственной женщине, к этому любовному увлечению, а оказывается, что это самый большой промах. Это жизнь, в которой нет никаких достижений, никакого знания себя, а потому в конечном счете никакой надежды.

Когда эта речь завершилась, на стол низошла краткая, но бездонная тишина. Кто-то из гостей нервно хохотнул.

— Простите, — проговорил Александр, — я сказал что-то смешное? Английский у меня не годится?

— Английский у вас безупречный, — сказала Клэр. — Вы просто дали самую безжалостную оценку жизни Бенджамина из всех, какие ему, вероятно, доводилось слышать.

— О, но я не хотел…

Молчание воцарилось вновь, но на сей раз его прервал сам Бенджамин:

— Вот сижу я в этом изумительном месте, — сказал он, — в вашей компании, ребята, и мне трудно счесть свою жизнь промахом. Более того… — Он шатко встал на ноги. — Думаю, тут будет уместен тост.

Лоис и Клэр спрятали лица в ладонях. Бенджамин пил уже несколько часов подряд и, если судить по его виду, уже не был способен связно рассуждать о чем бы то ни было. Впрочем, остановить его не представлялось возможным.

— Одним прекрасным сентябрьским вечером шестеро англичан, — начал он, — двое литовцев, француз и итальянец отужинали вместе. Как ни печально, это не зачин для анекдота. А жаль. И это не начало моего нового романа. Тоже жаль. Если честно, жаль, что у меня нет нового романа, для которого эта фраза была бы началом. Но что она воплощает — если вообще воплощает, что она символизирует, скажем так…

— Мы поняли, — сказала Клэр, когда стало, в целом, ясно, что Бенджамин запнулся и застрял. — Чудесный пример европейской гармонизации.

— Именно, — проговорил Бенджамин, стукнув кулаком по столу, чтобы подчеркнуть свою мысль. — Именно это я и пытаюсь сказать. Не найти более вдохновляющей, более мощной… метафоры… духа сотрудничества — международного сотрудничества, — что побеждает все, что всегда побеждал — и должен был победить, если… если бы мы как нация не совершили этот… прискорбный, но понятный — в некотором смысле понятный…

— Сядь и заткнись, — встряла Лоис.

— Нет, — воспротивился Бенджамин. — Мне есть что сказать.

— Тогда будь любезен, скажи покороче?

— Краткость, — сказал Бенджамин, — английская болезнь.

— Ну, ты, судя по всему, излечился и полностью выздоровел, — заметила Клэр.

— Ладно. Могу сказать то, что хочу, двумя словами. — Бенджамин примолк и оглядел круг внимательных лиц. А затем с воинственным торжеством произнес: — На хуй Брекзит! — После чего сел под аплодисменты.

— Правда? — переспросил Стефано, коротко поразмыслив. — Здесь шестеро англичан, и ни один не голосовал за Выход? Не очень репрезентативная выборка.

— Я едва не проголосовал так, — признался Чарли, сидевший рядом с ним. — До того мне тогда было фигово, что я так чуть не поступил — лишь бы врезать Кэмерону по яйцам. Мы с Бенджамином виделись на той неделе. Он знает, как у меня все было наперекосяк. Без денег, спал в машине. Кэмерон и эта его ебаная жесткая экономия. Но решил, что так свою точку зрения заявлять глупо. И близко не так приятно, как съездить ему по физиономии, если б мне выпала такая возможность. — Стефано уже начал посматривать на Чарли с опаской и слегка отстраняться от него. — Ой, нет, не поймите неправильно, — проговорил Чарли. — Я не буйный. В смысле, был когда-то, но тюрьма из меня это вышибла.

На вид Стефано увереннее не сделался и сказал лишь:

— Конечно. Понимаю.

— Кэмерон — все равно лишь часть всей истории, — продолжил Чарли. — Как я себе это вижу, в Британии все поменялось в мае 1979-го. Сорок лет прошло, а мы все еще расхлебываем. Понимаете, мы с Бенджамином — дети семидесятых. Мы тогда были детьми, но в том мире мы выросли. Государство всеобщего благоденствия, НСЗ. Все наладилось после войны. А с семьдесят девятого разваливается. Разваливается до сих пор. Такая вот настоящая история. Не знаю, симптом ли Брекзит или он просто чтобы отвлечь внимание. Но процесс, в общем, уже почти завершен. Скоро ничего не останется.

На другом конце стола заговорила Аника:

— Не хочу я обратно в семидесятые, нет уж, нет уж.

— Не поспоришь, — согласился Чарли. — Для таких людей, как ты, то десятилетие — барахло. Но попробуй представить, что в нем было хорошего. Такого, что теперь утрачено. Что-то громадное.

Тут встряла Клэр и заспорила с толкованием истории, которое предложил Чарли, — заметила, что в десятилетие, которое он стремится идеализировать, случилась рекордная инфляция, экономическая нестабильность и непорядки в промышленной среде. Беседа между четверыми англичанами средних лет сделалась накаленной, захватила Брекзит, Доналда Трампа, Сирию, Северную Корею, Владимира Путина, фейсбук, иммиграцию, Эммануэля Макрона, «Движение пяти звезд»[124] и возмутительные результаты «Евровидения» шестьдесят восьмого года[125]. Всем за столом нашлось что сказать (во всяком случае, как это запомнилось Бенджамину), но народ все же начал потихоньку расходиться спать. Оставшиеся выпили еще вина и перестали следить за очень поздним временем, пока наконец не остались лишь Бенджамин и Чарли. И Чарли почти спал.

— Слушай, — проговорил Бенджамин. — Хочу поставить тебе песню.

— А? — отозвался Чарли, медленно открывая глаза.

— Ты вот говорил сегодня — про мир, в котором мы жили в детстве, про то, что его больше нет. У меня песня есть. Она вся об этом.

— Ладно. Включай.

— Сейчас схожу за айподом.

Найти в спальне айпод удалось легко, переносную колонку — труднее, а вот батарейки для переносной колонки — почти невозможно. Когда минут через десять Бенджамин вернулся к столу, Чарли там уже не было.

— Ой, — сказал Бенджамин вслух. Сел за стол, хлебнул вина и огляделся. Где все?

Тишина. Нарушал эту тишину лишь плеск скользившей мимо воды. Бенджамин посидел, послушал ее несколько минут. Звук был странный, не такой, к какому он привык. Чужой. Французская река. Бенджамин ощутил болезненный припадок тоски по дому — и по стране, в которой он вырос, и по стране, которую оставил, хотя эти две страны — совсем-совсем не одно и то же.

Включил колонку на полную громкость и нажал на «плей», и вскоре в ночи зазвучал призрачный, зычный голос Шёрли Коллинз — она пела балладу, которую Бенджамин не решался слушать со дня материных похорон.

Старой Англии след уж простыл,