Спящие

Когда ситуация проясняется, на душе становится чуточку легче.

— Я не больна, — объявляет Сара.



Сара не относилась к числу тех, кто с нетерпением ждет заветного дня. После просмотра видео в школе она надеется, что ей повезет и ее минует неприятная участь. Собственно, почему бы и нет. В голове не укладывается, как такая аномалия может считаться естественной.

— Не думала, что будет столько крови! — кричит она сестренке через дверь ванной.

Адреналин сопровождает каждый новый шаг: вот Сара снимает джинсы, подкладывает несколько слоев туалетной бумаги, которую чуть погодя сменит сложенное полотенце, глотает две таблетки панадола. Ей немного стыдно и радостно, что отца нет сейчас рядом. Мелькает мысль о матери Акила — она наверняка сумела бы помочь.

Сара слышит возню в коридоре. Следом раздается странный хрюкающий звук.

— Либби? — зовет Сара.

Тишина.

Она выскакивает из ванной и обнаруживает Либби на полу. Сестра хохочет. Давится от смеха.

— Это не смешно!

Либби держится за живот, словно боится обмочиться.

— Прекращай! — рявкает Сара.

Но Либби не унимается.

— Хватит!

— Не могу! Я думала, ты умираешь, — стонет Либби. Привлеченные шумом котята трутся мордочками о ее плечо. — И глянь на свои джинсы.

Но Сара лишь смутно ощущает животное безразличие вселенной, безжалостную, как вирус, сущность природы, которая неустанно множит свои невзгоды.





30




В миле от городской границы на придорожную стоянку перед поворотом в лес начинают стекаться родители. Ближе не подпускают солдаты.

Это возмутительно, переговариваются между собой мамы и папы. Прямое нарушение прав их детей. Они звонят адвокатам. Звонят представителям и сенаторам своих штатов. Звонят в СМИ. Наблюдают, как военный транспорт въезжает и выезжает из города. Чей-то отец пробует забраться в кузов военного грузовика, но его прогоняют солдаты.

Одни ночуют в машинах. Другие в палатках. По очереди катаются за едой.

Они собираются небольшими группками, делятся новостями и одеялами. Большинство детей до сих пор не уснули, так почему не выпустить их из города и не позволить переждать карантин дом?

Появляются плакаты с протестными лозунгами. Камеры.

Среди собравшихся — мама ничего не подозревающей Мэй. Который день она ночует на границе в своем «универсале». Хоть какая-то отдушина — находиться в относительной близости от ребенка. Мэй вторые сутки не отвечает на звонки. Молчание может означать только следующее — либо она заболела, либо это очередное доказательство извечной истины: родители пекутся о детях куда больше, чем те о них.





31




Спустя сутки после объявления карантина Мэтью и Мэй присоединяются к толпе у заграждения на Рекуэрдо-роуд. Они стоят плечом к плечу в джинсах и толстовках, лица скрыты за белыми масками, на руках синие перчатки. Мэй озирается по сторонам. Нервничает. Мэтью смотрит прямо перед собой.

Именно Мэй предложила сдаться. В ней зреет нечто доселе неведомое, масштабное, как чувство долга.

Вопреки ожиданиям, Мэтью соглашается. Он все хорошенько обдумал.

— Это максимум того, что мы можем сделать для остальных людей.

Однако Мэй руководствуется не столько доводами рассудка, сколько наитием — она нутром чует, что поступает правильно.

Два ряда ограждений высятся посреди дороги, где заканчиваются государственные лесные угодья и начинается Санта-Лора, отмеченная россыпью хижин в лесу. На старом указателе неподалеку виднеется надпись «Добро пожаловать в Санта-Лору».


Каких-то два месяца назад Мэй ехала по этой самой дороге в мамином «вольво», нагруженном новыми простынями, новыми нарядами и даже мини-холодильником, который так и пролежал в коробке. Сколько надежд, сколько чаяний она возлагала на эту поездку, как верила, что в Санта-Лоре начнет все с чистого листа.

Толпа громко требует продовольствия, воды, а главное — информации. Какой-то мужчина спрашивает о дочери. Женщина разыскивает мужа.

— Его увезли на «скорой» — и с концами! — твердит она.

На все вопросы двое военных за забором реагируют одинаково — медленно качают головой. На них камуфляжная форма, тяжелые ботинки и солнцезащитные очки. Они бы рады помочь, но нечем. Вид у них и впрямь виноватый, как у нашкодивших мальчишек, но на боку тускло мерцают черные стволы винтовок.

— Возвращайтесь домой, — бубнит сквозь маску солдат. — Там вы будете в безопасности.

— Но мы не местные! — кричит женщина в мятом деловом костюме. Они вместе с девятью-десятью коллегами приехали сюда на конференцию. — А теперь нас не выпускают. — По босым ногам Мэй узнает в ней женщину, увиденную накануне. — И куда нам деваться?

В небе парят два вертолета с телевизионщиками. Со всех каналов репортаж о сбежавших студентах потеснила поистине шокирующая новость: впервые в истории США изолировали целый город.

— Ау, парни! — пытается привлечь внимание караульных Мэтью.

— Здесь, вообще-то, очередь! — осаживают его из толпы.

Час ожидания не приносит результатов. По небу плывут перистые облака. Какой-то пес семенит по дороге, волоча за собой поводок. «Чья собака? — спрашивают в толпе. — Чья собака?» Вопрос повторяется, пока пес не исчезает из виду, жетоны на ошейнике болтаются непрочитанными, поводок по-прежнему шуршит по земле. Сложно не думать, какая судьба постигла человека, выпустившего этот поводок.

Когда подходит их очередь, Мэтью и Мэй преуспевают не больше других.

— Кто вас сюда направил? Разворачивайтесь, — ворчат солдаты.

— Но мы контактировали с зараженными и сейчас хотим сделать как лучше, — упирается Мэтью.

Военные переглядываются: они явно принимают Мэтью за чокнутого. Наконец один достает желтую листовку и тычет пальцем в номер телефона.

— Обращайтесь туда.

— Мы уже звонили, — вклинивается Мэй. — Они сказали идти к вам.

— Ну позвоните снова, — пожимает плечами военный. — Уточните.

Поблизости раздается крик. Скрежет металла по мостовой.

— А ну стоять! — рявкают солдаты.

Какой-то мужчина пытается перелезть через заграждение.

— Саид! Вернись! — взывает к нему женщина.

— Ни с места! — командует ближайший к Мэй военный. Он не вскидывает винтовку, но если присмотреться, видно, как пальцы крепче стискивают ствол.

— Вы не имеете права нас удерживать. — Мужчина говорит с акцентом, но Мэй не может разобрать, с каким именно. — А как же свобода личности?

На нем серый костюм и классические туфли. Он уже перекинул одну ногу через забор.

— Саид! — силится образумить его женщина. — Какая муха тебя укусила?

К ее голосу присоединяется второй, мальчишеский:

— Папа, перестань. Пожалуйста!

Женщина продолжает молить на другом языке, очевидно на арабском, но наверняка не скажешь.

Привлеченные разыгравшейся драмой, вертолеты снижаются и кружат почти вплотную.

Мужчина бредет между заборами как по опустевшему рву. Стеклянный взгляд, неуверенная походка. Внезапно он заливается слезами. Впереди темнеют леса и горы — лесные угодья простираются на двадцать квадратных миль по обе стороны дороги. Мужчина продолжает идти. Взбирается на второе заграждение.

— Не двигаться! — приказывают солдаты, однако нарушитель даже и не думает подчиняться. Под подошвами его ботинок блестит желтая светоотражающая разметка, пока он преодолевает последнюю преграду.

Солдатам почти удается его поймать, но в последний момент мужчина уворачивается и тяжело приземляется на асфальт. Мэй замечает в их глазах страх — страх дотронуться до потенциально зараженного.

На мужчину наставляют винтовки.

— Прошу, не стреляйте! — рыдает женщина в бежевых брюках, золотых сережках и с зеленым шелковым шарфом на шее. Рядом с ней мальчик лет одиннадцати-двенадцати. — Не знаю, что на него нашло. Вообще он профессор.

Мужчина устремляется к солдатам.

— Выпустите меня! Вы обязаны нас отпустить.

— Сэр, пожалуйста, — пробуют образумить его военные. И уже мягче добавляют: — Возвращайтесь домой.