Спящие

— Мы не бросим его, — заявляет Сара. — Останемся здесь, что бы ни случилось.

Снаружи эвкалиптовые деревья гнутся под мощными потоками ветра, ветви царапают крышу, цепляясь за кровлю как за балласт.

— Вспомни, сколько лесных пожаров вспыхивало в этих местах, — говорит Сара, придвигаясь поближе к сестре, — а дом все равно устоял.

Ночь напролет они сидят в одних рубашках, стискивая вялые руки отца, и томятся в мучительном ожидании развязки.



Через три квартала сирены вырывают Натаниэля из омута беспокойного сна. Во сне им с Генри на тридцать лет меньше — два молодых профессора только познакомились. Двухлетняя дочка Натаниэля играет с кубиками на ковре в крохотной квартирке, которую он снял после развода. Генри лихорадочно ищет что-то. Обыскивает квартиру. Переворачивает все вверх дном. Натаниэль заранее знает, что Генри ищет яд и хочет его выпить. Непонятно только зачем. Генри умоляет Натаниэля помочь. «Не могу больше так жить», — повторяет он. «Жить как?» — недоумевает Натаниэль. Во сне он тщетно пытается понять причину. Из комнаты Генри таинственным образом попадает в гостиную бабушки Натаниэля в Мичигане. Каким-то чутьем Натаниэль угадывает, что яд спрятан в дедушкиных часах, тикающих в углу. Он знает, но не говорит. «Почему?» — как заведенный спрашивает Генри. Несмотря на внешнюю молодость, в его глазах застыла боль отжившего свой век старика. «Почему ты не хочешь мне помочь?»

Натаниэль просыпается мокрый от пота, чувствуя напряжение во всем теле.

В давние времена он счел бы свой сон пророческим. А в конкретные исторические периоды принял бы его за глас Божий.

Приснись ему такое лет пятьдесят или сто назад, в эпоху Фрейда, ведущие эксперты объяснили бы: сон вовсе не о Генри, а о детстве Натаниэля, подавленном сексуальном влечении, истинный же смысл таится в недрах подсознания и нуждается в анализе.

Однако почитатели Юнга наверняка опровергли бы мнение коллег. Нельзя сбрасывать сон со счетов и сводить все к сексу. Как любил говаривать студентам Генри, стих есть стих и переводу не подлежит. Кроме того, последователи Юнга обратили бы внимание на архетипы коллективного бессознательного: образы отца и ребенка, часы.

Впрочем, все это теории минувших эпох. Современная наука мало интересуется снами.

Для профессора биологии сон с участием Генри — всего лишь досадная помеха, не сто́ящая детального изучения. Натаниэль лихорадочно соображает, чем бы отвлечься.

Благо в ночь пожара найти повод не составляет труда. Прямо камень с души: запах дыма, надрывный вой сирен, дело, не требующее отлагательств.

Через минуту Натаниэль уже во дворе, окатывает крышу водой из шланга.



В больнице не замечают запаха гари. Спустя двенадцать часов карантина по залитым флуоресцентным светом коридорам витает другая, более насущная опасность. Список жертв пополняет пятая медсестра. Госпитализированный с пневмонией старик тоже оказывается в изоляционном блоке.

Для очутившихся в заложниках семей не хватает кроватей, они вынуждены спать на полу в вестибюлях. В этот поздний час не разобрать, кто болен, а кто нет.

Мало-помалу мелкие бытовые проблемы грозят обернуться крупными неприятностями. Два туалета засорились, из кафетерия не привезли еды — запуганный новостями водитель боится приближаться к зданию.

Внутри Кэтрин ни на секунду не снимает маску, руки упрятаны в две пары перчаток — психологическая подготовка помогает справляться с ситуацией лишь немногим лучше остальных. В голове бьется единственная мысль: если болезнь не пощадит и ее, у дочери не будет никаких воспоминаний о матери. Эгоистично было производить ее на свет одну, без отца. Кэтрин решает сочинить ей послание — на будущее, когда подрастет. Но как ни старается, не может придумать ничего, кроме главного, самого очевидного: «Я очень тебя любила».



В спортзале никто не смыкает глаз. Двадцать шесть подростков не дремлют, их ряды поредели еще на четверых. Прошел слух, что инфекция подстерегает во сне — он причина, а не следствие. Если бодрствовать, не заболеешь.

Мэй дрожит мелкой дрожью под одеялом. Одеяла жесткие, грубые, как драп. Она прижимает телефон к груди, словно распятие. Кто-то перешептывается в уголке. Кто-то хрустит конфетой.

Звук сирен разносится по залу постепенно, заглушаемый глухими стенами. Вскоре появляется ощутимый запах гари.

— Чуете? — спрашивает кто-то из парней у противоположной стены. Мэй видит его силуэт в зеленых бликах знака над дверью. Он припадает к створке, проверяя, не горячая ли.

Хор голосов на все лады повторяет слово «пожар». Топот босых ног по вощеному полу.

— Надо выбираться отсюда!

— Всем сохранять спокойствие! — кричит охранник, как всегда с солидного расстояния. Вся охрана боится дышать одним воздухом с ребятами. — Горит лес, но мы держим ситуацию под контролем.

По залу прокатывается волна протеста. Снаружи завывает ветер. Не важно, далеко пожар или близко, в такую погоду опасность неминуема.

Ребята начинают подступать к входной двери. Охранник пятится.

— Вы должны оставаться в периметре.

Но гарью тянет все сильнее.

— Да им плевать, если мы сгорим заживо! — возмущается Мэтью, пока Мэй торопливо обувается и закидывает за спину рюкзак.

Мэтью решается первым и стремительным шагом приближается к охраннику.

— Стоять! — рявкает тот, но всем очевидно: он не смеет дотронуться до нарушителя. Не сбавляя темпа, Мэтью продолжает идти и вскоре скрывается за дверью.

Тогда ребят осеняет. Никогда еще Мэй не чувствовала такого родства с остальными, такого единства, когда они — упорные, непоколебимые — всей толпой устремляются к выходу, движимые единственно силой разума, которая позволяет ходить по горячим углям. Их гонит предвкушение, страх, внезапное осознание цели. Охранник остервенело вызывает по рации подмогу.

Подставив лицо порывам ветра, многие срывают маски, и те свободными птицами улетают прочь. Неизвестно, сколько подростков уже заражены, в чьей крови уже притаилась инфекция в ожидании удобного случая, чтобы вырваться на волю.

Однако сегодня, сейчас они чувствуют себя отлично, превосходно и пускаются бежать. Все до единого. Даже Мэй, рюкзак бьет ее по спине, чуть прогорклый воздух врывается в легкие. Яростный ветер Санта-Аны перехватывает дыхание.


Если охранник и зовет их, никто не слышит из-за свиста в ушах.

Мэтью знает, что делать, — эта мысль заставляет Мэй идти за ним по пятам. Она останавливается там же, где и он, — в тени арки, ведущей в библиотеку. Высокий, худой, абсолютно посторонний паренек замер, привалившись к стене.

— Куда теперь? — задыхаясь, спрашивает Мэй.

Пожар оказывается намного дальше, чем она представляла: заслоняемый вертолетами огонек высоко в горах. Как ни странно осознавать, но отнюдь не пожар вынудил их спасаться бегством.

— Не знаю. — Мэтью постоянно оглядывается по сторонам, лицо наполовину скрыто тенью от фонаря. — Не знаю.

Громко топая, мимо проносятся другие ребята.

— Напрасно мы это затеяли. — Мэтью зябко потирает ладони. — Спецназ нагрянет сюда в любую минуту.

У Мэй созревает идея. Ее зачатки шепотом вырываются изо рта:

— Я знаю, куда идти.

— Что?! — не расслышав, кричит Мэтью.

— Я знаю, куда идти, — уже громче повторяет Мэй.

Ее озадачивает изумление в его взгляде — точно так же мальчишки смотрели на нее в детстве, когда Мэй развивала недюжинную скорость на футбольном поле.

Мэтью воздерживается от вопросов. Они молча пускаются в путь. Какой восторг давать парню то, что он хочет.

Лужайка у пункта назначения хлюпает под ногами, вопреки засухе трава здесь всегда зеленее, чем в соседних дворах. Кусты белых роз колышутся на ветру, лепестки рассыпаны вокруг, точно конфетти.

— Я тут работаю няней, — поясняет Мэй. В гараже нет «мерседеса», но фонарь над крыльцом горит. — Хозяева сейчас в отъезде.

Так до смешного просто повернуть ключ в замке, так легко пальцем набрать код, отключающий сигнализацию.

Внутри пахнет свежим бельем — и безопасностью, словно никакая беда не в силах проникнуть в уютные стены. Безопасностью веет от мраморных столешниц на просторной белой кухне, от обилия медной утвари. Ею веет от миниатюрных суккулентов в керамических горшках — по горшку на каждом подоконнике. От блеска паркета в свете автоматических люстр, создающих иллюзию, что дом обитаем, хотя в действительности это не так.

— Надо разуться, — предупреждает Мэй.

На лице парня написано сомнение, однако он покорно сбрасывает сандалии, местами обмотанные скотчем, — никто в колледже не носит таких. Мэй старается не замечать, какие грязные у него ноги, когда те ступают на молочно-белый ковер в гостиной.

— Интересно, где хозяева? — бормочет Мэтью, пока Мэй убирает сандалии на полочку в шкафу, словно оправдываясь: по крайней мере, мы поставили обувь на место. — Может, им известно больше других.

— Нет, они давно собирались в круиз.

Мэтью издает короткий смешок. Маски на нем нет, и Мэй впервые замечает очертания его рта, тонкие губы, намечающуюся щетину, убористые, точно плитка, зубы — результат длительного ношения брекетов.

— Ты хоть раз задумывалась, зачем им такой огромный дом? — продолжает Мэтью. — В смысле для чего людям столько вещей?

Он берет с подставки на пианино фигурку птички и играет с ней, как ребенок с самолетиком.

— Осторожно! — вырывается Мэй.

Напрасно они сюда пришли.

Над камином мерцает медового цвета гитара с витиеватым автографом на корпусе. «Это трогать нельзя», — внушала Мэй двухлетней девчушке, дочери владельцев дома, которая только начинает постигать, что можно, а что нет. «Низзя, — лепечет кроха всякий раз при виде гитары, — низзя».

Зато Мэтью тянется к инструменту.

— Ой, лучше не трогай! — восклицает Мэй.

Нелепая фраза. Наверное, глупо сейчас переживать из-за вещей, и вдобавок тон высокий, с вопросительными интонациями из серии: «Может, не надо ее трогать?»

— Расслабься, — ухмыляется Мэтью. — Хозяева-то далеко.

Он ни секунды не стоит спокойно. Пальцы щелкают, ноги отстукивают ритм. Дух авантюризма ощущается в том, как Мэтью выбивает барабанную дробь на кофейном столике, как седлает лошадку-качалку, смешно растопырив длинные ноги. И его безрассудство немного заразно.

— Надо задернуть шторы, — произносит Мэй. — Иначе соседи увидят.

Процесс затягивается — окон в доме много.

Мэтью обнаруживается в кухне с бутылкой вина в одной руке и штопором в другой.

— Не вздумай! — пугается Мэй.

Но пробка с мягким хлопком уже вылетает из бутылки. Мэй настораживается — как знать, что еще выкинет этот парень.

— Несправедливо, когда одни шикуют, а другие едва сводят концы с концами, — замечает Мэтью. — Можно вылить все в раковину в знак протеста.