Спящие

Отец перестает печатать:

— Актовый зал, полный народу? Издеваешься? Ты хоть представляешь, какое это раздолье для заразы?

Неожиданно на глаза наворачиваются слезы. Хотя, казалось бы, какая-то дурацкая пьеса. И роль не главная. Сара быстро вытирается рукавом. Больно прикусывает губу. Мерный стук по клавиатуре возобновляется. Внезапно появляется Дейзи и трется мордочкой о ногу Сары — кошка словно чувствует тоску, которая изредка посещает хозяйку.

Позже Либби проявит недетскую чуткость и никак не прокомментирует слезы сестры.

— Про пьесу забудь, — резюмирует отец. — Единственное безопасное место здесь, в доме.





14




На четвертый визит в Санта-Лору, когда Кэтрин уже выруливает с больничной парковки, на сотовый ей вдруг звонит медсестра.

— Пациент из колледжа, — запыхавшись, повторяет она снова и снова. — Один из студентов. — На заднем плане царит суматоха. — В общем, он проснулся.



Паренек бродит по коридору в больничной сорочке, позади волочится оборванная капельница. Босые ноги шаркают по линолеуму, глаза щурятся от яркого света, а вокруг, в соседних палатах, другие пациенты продолжают спать. Зато их родители не дремлют: они бросаются в коридор и, затаив дыхание, смотрят на мальчика, словно тот восстал из мертвых. Кэтрин буквально видит переполняющую их надежду.

Однако вид паренька внушает тревогу. Ему восемнадцать, а выглядит как дряхлый старик. Походка вялая, суставы одеревенели, плечи ссутулились.

Он беспрестанно качает головой, точно силится понять что-то.

— Не складывается, не складывается, — шепчет он, озираясь по сторонам. Пальцы теребят щетину на подбородке.

— Ты в больнице, — говорит Кэтрин, единственный психиатр в округе. — Пролежал без сознания несколько дней.

Юноша недоверчиво хмурится.

— На самом деле больше, — произносит он.

С жертвами галлюцинаций надо действовать тактично. Ни в коем случае не спорить. «Естественно, ты слегка растерян», — внушает ему Кэтрин. Однако «растерянность» — не совсем точное слово. В голосе мальчика, напротив, сквозит странная уверенность.

— Меня нет уже очень давно, — добавляет он. На лице застыла нечеловеческая усталость.

— О чем ты? — настораживается Кэтрин.

Однако парень молчит. Впрочем, его бессвязная речь скорее напоминает мысли вслух. Внезапно Кэтрин осеняет: похоже, он воспринимает ее как галлюцинацию, как продолжение сна.

Она провожает его обратно в палату. Он просит пить. Медсестра приносит стаканчик.

Теперь парнишка сидит на кровати, уставившись в одну точку.

Кэтрин выскальзывает из палаты и звонит домой. Планы поменялись, она не приедет ночевать, к счастью, няня привыкла к подобным форс-мажорам. Трубку берет дочь.

— Мамочка, ты скоро вернешься? — Голосок у нее такой ласковый, звонкий.

У Кэтрин сладко щемит сердце, на глаза наворачиваются слезы. Мысли вдруг перескакивают на родителей паренька — надо их срочно уведомить.

Врачи сбились в кучку и что-то увлеченно обсуждают в вестибюле.

Кэтрин спешит обратно и обнаруживает пустую палату.

— Я же просила следить за дверью! — выговаривает она санитару на круглосуточном посту. Сама Кэтрин на автомате соблюдает регламент психиатрической клиники, но здесь обычная больница, где от пациентов не ждут подвоха.

— Я следил, — отвечает санитар. — Мальчик не выходил сто процентов.

В палату врывается сквозняк, колышет шторы — кто-то настежь открыл окно. Палата ни много ни мало на третьем этаже.

Пока со всей больницы сбегаются врачи, Кэтрин ясно осознает: какие бы тайны ни хранил мальчик, он унес их с собой навсегда.

У подоконника Кэтрин медлит, заранее зная, что увидит. Так и есть: мальчик ничком распростерся на земле, края сорочки разошлись.

Голые ступни выделяются мертвенной белизной. В свете фонаря под телом расплывается лужа крови. Даже с высоты очевидно, что у мальчика сломана шея.






15




Потом многие будут упрекать власти в бездействии. Однако кое-какие меры уже приняты. Составляются списки. Производятся расчеты. Болезнь зачастую сводится к математике: надо высчитать, как один случай вылился в три или четыре, а эти четыре — еще во столько же.

Тихая арифметика и монотонная регистрация имен в конечном итоге приводят к тому, что на тринадцатый день с момента первой вспышки болезни медсестра затянутым в одноразовую перчатку пальцем звонит в дверь дома, где живут Бен и Энни с малюткой.

В курсе ли супруги о ситуации в колледже?

Бен ощущает прилив адреналина.

Она явно нервничает, эта молоденькая девушка в зеленой форме, резиновых перчатках и с планшетом под мышкой.

— Ваша дочь здесь, с вами? — допытывается она.

— А в чем, собственно, дело? — спрашивает Бен. Однако в памяти всплывают многочисленные подробности, обрывки репортажей. Младенцу вполне по силам сузить мир до размера собственного горлышка.

— Обычная проверка. Мы опрашиваем всех, кто контактировал с зараженными. — Медсестра говорит как по писаному, словно отвечает вызубренный урок.

— Откуда нам знать, контактировали мы с ними или нет? — У Бена перехватывает дыхание.

Медсестра отводит взгляд, точно стыдится правды.

— Вам никто не звонил? — Она теребит цепочку, на которой блестит крохотный серебряный крестик.

Иногда Бену снятся кошмары, как будто его девочка умерла, и он просыпается с невыносимым ощущением пустоты в руках.

Проблема в молоке, признается наконец медсестра. В донорском молоке.

— Господи! — восклицает Бен.

Вся морозилка забита бутылочками с молоком, сцеженным из груди других женщин. А сколько уже успела выпить Грейси, если пустой тары набралось целый пакет.

— Одна из доноров могла подвергнуться заражению, — поясняет медсестра.

Позже Бен будет вспоминать выражение лица Энни до того, как на них обрушилась катастрофа, — открытое, лучезарное, безмятежное. Она держит Грейси на руках, подложив ладонь ей под голову, где еще не успели зарасти роднички. С ребенком страх ощущается в разы острее.

— Есть жалобы на самочувствие? — интересуется медсестра.

— О боже, — шепчет Энни, прижимая ладонь ко рту. — Боже мой.

Ей так неловко их беспокоить, оправдывается медсестра. Подвески на ее браслете бьются о планшет. Но лишняя осторожность не помешает.

— Вынуждена спросить, ваша девочка спит не больше обычного?

— В каком смысле? — Энни порывается сказать еще что-то, но вдруг захлебывается безмолвным плачем. Раньше такого не случалось никогда, сейчас происходит регулярно, хотя Энни всегда считалась самой спокойной в семье. Самой уравновешенной. Но теперь Бену приходится вклиниваться, брать на себя роль переводчика.

— Она много спит.

Даже сейчас одетая в летнее платьице малышка сладко посапывает, открыв ротик.

— Надо измерить температуру, — произносит медсестра.

Своих детей у нее нет. Это заметно по манере общения — подчеркнуто вежливой, отстраненной. В последнее время Бен с первого взгляда отличает бездетных от состоявшихся родителей, словно научился видеть незримые узы, объединяющие людей.

Медсестра держит градусник в паре сантиметров от лобика Грейс — без непосредственного контакта. Такими же термометрами пользовались в роддоме, когда тело малышки только приспосабливалось регулировать температуру, а конечности после длительного пребывания в воде медленно сокращались, как медуза в период миграции.

— Нам сказали, молоко стерилизовано, — бормочет Бен. — Разве его не должны стерилизовать?

Медсестра дрожащими руками стискивает термометр, стараясь держаться как можно дальше. В результате цифры в окошечке сбиваются, нужно начинать все заново.

— Какая-то накладка, — лепечет она. — Простите.

За ее спиной тихонько поскрипывают садовые качели. Где-то лает собака. Грейс начинает открывать и закрывать ротик, точно рыба.

Наконец заветное пиканье. Жа́ра нет. Напряжение немного спадает.

Но завтра опять придут измерять температуру, предупреждает медсестра. Делать это полагается дважды в день. А пока они должны прекратить давать ребенку сцеженное молоко. Остатки нужно выкинуть, а малютку перевести на смеси. И последнее:

— На всякий случай пусть девочка пока побудет дома. — Медсестра стягивает перчатки и пятится. — И настоятельно попрошу не выезжать за пределы города.