Совершенство

– Ты все? Хочешь вылезать?

– Нет, нет, нет, нет! – орет Колин. – Просто… Холодно, блин.

Его бьет крупная дрожь.

– Колин! – кричит Люси. У нее распирает грудь от ощущения, будто в пустоту на месте ее сердца хлынул стремительный, горячий, бурлящий поток. Это головокружительное, пьянящее чувство захватывает ее врасплох, оно идет совершенно вразрез с паникой, которую, как говорит ей рассудок, она должна испытывать. – Вылезай, быстро!

Все кончено.

Это безумие.

Я этого не хочу.

Она тянется нему, но Джей чуть не шлепает ее по рукам:

– Люси, спокойно, я все контролирую. Это то, что он хочет делать.

Колин кивает, стуча зубами, а потом опять ныряет в ледяную воду с головой, чтобы волосы тоже были мокрыми.

– Это неправильно, – шепчет Люси. – Джей, это его убьет.

– Не убьет, – отвечает он спокойно. Откуда у него такая уверенность при том, что у Люси внутри все переворачивается?

– Я в порядке. Я в порядке, Я в порядке, – шепчет Колин снова и снова. – Я в порядке.

Кажется, проходит вечность, заполненная плеском воды о лед, прерывистым дыханием Колина и успокоительным бормотанием Джея:

– Ты сможешь; давай, держись, друг, держись. Еще пара минут, и ты сможешь прикоснуться к своей девушке. Ты сможешь это сделать.

Колина сотрясает дрожь, потом у него закатываются глаза, и он неподвижно повисает в воде лицом вниз.

Джей мгновенно переходит к действию: хватает Колина за руку и вытягивает его из воды, на термическое одеяло, разложенное на льду. Проверяет время, а потом просто смотрит на неподвижно лежащего Колина.

– Искусственное дыхание, быстро! – орет она, что есть сил шлепая Джея по плечу. – Почему ты ничего не делаешь?

Она смотрит на свою руку, наливающуюся красным, и, кажется, почти видит кровь, пульсирующую под кожей. Что-то стучит у нее в ушах – сердце.

– Просто дай ему минуту, – говорит Джей так спокойно, что это просто не укладывается у нее в голове. – Мы все проверили. На некоторое время он в порядке.

Полумертвое тело Колина, иссиня-бледное, почти полностью обнаженное, распростерто на термическом одеяле. Он кажется более худым, чем ей помнится. Его колотит дрожь; после того, как Колин откашлялся, избавившись от воды, попавшей в легкие, Джей просто сидит и смотрит, как он дрожит на одеяле.

Джей кажется таким спокойным. Это безумие – явно его стихия, никаких нервов, никаких колебаний.

Как раз, когда она уже на грани того, чтобы заорать от паники прямо в тусклое серое небо, она слышит:

– Люс. Повернись.

Она резко разворачивается на голос Колина, и сердце у нее тает.





Глава 26





Он


Люси бросается к нему в объятья, повисает на шее, тяжелая, теплая, ощутимая; ее губы находят его шею, челюсть, его рот. Он мог бы просто съесть эту девушку, думает он. Утонуть в ней. Пгядя на ее обнаженную шею, на улыбку шире неба, Колин вдруг понимает: он ожидал, что они просто повалятся в пушистый снег, разденутся и приступят к делу. Но когда она поднимает голову и смотрит на него глазами, полными облегчения, и радостного волнения, и страха, и желания, единственное, чего ему хочется – просто быть здесь вот так. Мир вокруг него так ярок, так подробен, что ему даже моргнуть трудно. Мир вокруг в точности такой, каким он его помнит.

Она подчиняется этому настроению: положив руки ему на плечи, она ждет его решения, куда ему захочется пойти. Колину понятно одно: ему совершенно не хочется присутствовать, когда Джей начнет восстанавливать его жизненные функции. Колин берет Люси за руку и ведет по их тропинке к скамейке в паре сотен метров от озера.

Ему вспоминаются уроки фотографии, которые были у них в десятом классе – как экспозиция измеряется в люкс-секундах, яркость, умноженная на время. Фишка была в том, чтобы точно рассчитать, когда изображение еще видно, но до того, как слишком много света проникнет через диафрагму, стирая детали. Здесь, в этом мире, кажется, что количество света не имеет значения, его может быть сколько угодно, и чем больше света, тем больше всего он может видеть. Больше света – больше деталей. В каждом листике даже за несколько метров виден ажурный скелетик, сотканный из жилок. Облака исчезли. Небо голубое, да, но еще оно зеленое, желтое и даже красное. Когда он делает вдох, кажется, он чувствует каждую молекулу у себя в легких.

Они садятся. Улыбаются друг другу. Это самая странная штука, которая когда-либо случалась во вселенной; он твердо в этом убежден. Может, его тело и умирает сейчас там, на озере, но то, что делает его живым – душа там или что, – вне себя от радости, просто от того, что он – здесь. Люси накидывает одеяло ему на плечи. Забирается к нему на колени, садится верхом, лицом к нему, и заворачивается в одеяло вместе с ним, так, что у них только макушки торчат.

– Мне не холодно, – говорит он.

– Я знаю. Просто неуютно как-то видеть тебя так, без одеяла.


Она улыбается и наклоняется поцеловать его в уголок челюсти. Он закидывает голову и погружается в ощущения.

Ее руки скользят по его телу,

твердые

твердые

твердые прикосновения. Его грудь вздымается навстречу ее пальцам. Она шепчет тихо-тихо, целуя его в шею, в лицо, в уши:

– Ты в порядке?

Он кивает. Это место – самое сильное впечатление за всю его жизнь, и нет ничего лучше прикосновений Люси, ничего, даже ощущение теплой воды на холодной коже, даже первый вкус сахара на языке. Лучше, чем быстрый секс или еще более быстрый спуск на байке.

– Ты будто что-то напеваешь, – смеется она.

– Я в раю.

Она застывает, ее руки замирают у него на груди.

– Нет, ты не в раю.

– Да я не в этом смысле. Успокойся. Я имел в виду метафорически.

Отклонившись назад, она внимательно его разглядывает.

– Ты думаешь, я сошел с ума, правда? Думаешь, это все безумие, – говорит он: внезапно ему становится неуютно под ее пристальным серо-зеленым взглядом.

– Да, – отвечает она, опять прижавшись к нему. Легонько кусает за ухо. Тянет за волосы. – Нет.

Поерзав, она придвигается поближе:

– В наших отношениях полно абсурда.

– По большей части никакого абсурда нет, – отвечает он, почему-то задетый. – Мы не абсурдны. Просто…

Он задумывается в поисках подходящих слов, потом сдается, смеясь:

– … Ты мертва, а я в данный момент типа где-то посредине.

– Ах, это, – произносит она ему в шею. – Пустяки, ни разу не абсурдно.

Его руки находят талию, ребра, грудь. Они просто чешутся от дикого нетерпения ощутить ее всю.

Какая-то его часть понимает, что Люси на ощупь такая, какой и должна быть девушка – мягкие изгибы, и кожа, которая откликается на его прикосновения, и полуслова-полувздохи, слетающие с ее губ – но в целом он думает, что Люси невозможно сравнить ни с какой другой девушкой. Она мягче; и голос у нее самый лучший. Он хватает ее за бедра, сжимает. Помимо воли с его губ срывается стон наслаждения.

Но она вдруг улыбается.

– А ты любишь тискать за бедра.

– Что? – Он поднимает голову, пытаясь прочитать настроение в ее глазах. Они голодного, медово-коричневого цвета.

– На фотке с твоей бывшей девушкой?

– Ты имеешь в виду фото с Тринити с зимнего бала?

Она кивает.

– Ты там ее за бедра держишь. Держишь их так, будто ты их познал.

Он чувствует, как улыбка расползается по лицу:

– Господи, какая же ты девчонка. «Будто я их познал». Да что это вообще значит?

– Будто ты держишься за них далеко не в первый раз.

– Давай не будем сейчас говорить о моей бывшей девушке, пожалуйста.

– Я серьезно. Ты не скучаешь по девушке, которую можно было бы хватать?

– Нет.

Недоверчивый взгляд.

– Мне хочется этого с тобой, это правда. Но секс сам по себе не нужен мне настолько, чтобы отправиться за ним куда-то еще.