Школа выживания

– Бабочек, – не поднимая головы, отозвалась я и осторожно, булавка к булавке, приколола к тряпичному телу крылышки из неровных лоскутов, исписанных рунической вязью. Из-под пальца брызнула голубоватая вспышка, и обрезки срослись без единого стежка.

Рой снял деревянную крышку с ведра, зачерпнул ковшом воды и уже поднес ко рту, как вдруг замер.

– Мм… Ты испоганила мой дом светлой руной? – констатация факта почему-то прозвучала вопросительно, будто он не был уверен, откуда на очаге появился черный след после потушенной светлой руны «огонь». – Моя матушка, царство ей небесное, впала бы в истерику и разломала очаг одной силой мысли.

– Извини, не нашла как зажечь, пришлось нарисовать. Руна бытовая и со временем исчезнет.

– Вообще-то мы зажигаем очаг лучиной.

– Не догадалась, – отозвалась я, приращивая второе крыло, и перетянутая красной нитью гусеница превратилась в кривенькую бабочку. – Ешь кашу, пока не остыла. Она без перца.

– Кай говорил, что ты артефактор? – вдруг спросил Рой.

– Угу.

– Хороший?

– Неплохой.

– Пошла по стопам отца? Он тоже артефактор?

– Преподаватель истории и разбирается в создании магии, как дед Вудс в кулинарии, – пошутила я.

– Почему ты выбрала мужское ремесло?

– Почему ты стал знахарем?

Подняв голову, я обнаружила, что знахарь, затаив дыхание, следил за моими руками.

– Оказался слишком слабым магом, чтобы стать паладином.

– Ну, а я слишком сильным, чтобы изучать древнюю литературу. Думаю, что алхимик из меня тоже вышел бы недурственный, но бесит их одержимость философским камнем. Едва упомянешь, и они начинают вести себя как чокнутые сектанты.

Взмахом руки я заставила бабочку с опавшими, словно увядшие лепестки, крыльями подняться в воздух. Тряпичная заготовка закрутилась над столом. Краем глаза я заметила, что Рой оторопело замер с открытым ртом.

– Свечусь? – усмехнулась уголками губ и раскрыла изуродованную темной руной ладонь.

В центре затеплился язычок, как от свечного пламени, крошечный, не больше семечка подсолнечника, но такой яркий, что сумрак зимнего рассвета растворился, словно в комнате засияло ослепительное солнце. Блестящая молния сорвалась с руки и окутала бабочку облаком света, а когда сияние потухло, то под тканью у куклы дрожал голубоватый огонек. Я щелкнула пальцами. Магическое сердечко забилось в такт моему собственному сердцу, а по тряпичным крыльям разбежались тонкие прожилки – светящаяся руническая вязь.

Бабочка ринулась к потолку, заложив над нами круг не как глупое насекомое, а как настоящая птица.

– Что она делает? – произнес Рой странным голосом.

– Учится летать. Удивительно, правда? – улыбнулась я. – Настоящее волшебство. Я испытываю благоговение, когда они оживают.

Между тем летунья уселась Рою на плечо, зацепилась красными лапками-нитками и сложила крылья. Знахарь пересадил бабочку себе на палец, внимательно присмотрелся к пульсирующему под тонкой перевязочной тканью огоньку, потер пальцами лоскуты крыльев, изукрашенных голубоватыми прожилками сложного рунического плетения.

– Клянусь, мой мир больше не будет прежним.

– Почему? – хохотнула я.

– Всегда считал магию света примитивной. Что можно придумать, когда вы используете только один ключ и пририсовываете кружавчики? Но превращать ничто в нечто…

– Вообще-то ничего сложного.

– Ничего сложного? – изогнул брови Рой. – Голубая кровь, ты ведь прибедняешься, когда называешь себя неплохим артефактором?

– Чуть-чуть, – согласилась я.

– Что ты еще умеешь оживлять? – полюбопытствовал он.

– Мебель.

– Надеюсь, ты от скуки не оживишь табуреты у меня на кухне? – тут же отреагировал он.

– Я не настолько жестока. – Я аккуратно сложила бинты и булавки, смотала остатки ниток и поднялась из-за стола. – Пойду к Каю.

– Не вини себя, – внезапно остановил меня знахарь. – Он сознавал, что вам не дадут спокойно жить. Не сегодня, так завтра или через год проблемы все равно начались бы, поэтому не вини себя.

– А если бы ты его не спас?

– А если бы он не спас тебя? – тут же переиначил знахарь, и меня точно окатили ледяной водой.

Когда мне было восемь, отец купил двух попугайчиков, выбрал из-за необычного мятного окраса влюбленную парочку. Но через седмицу кошка тетушки Матильды свернула самке шею, а еще через три дня осиротевший самец упал замертво прямо в клетке. Оказалось, что таких попугаев называли неразлучниками, они погибали друг без друга в прямом смысле слова.


И сейчас, после всех тех страшных воспоминаний Кайдена, я вдруг осознала, что, кажется, мы тоже начинали походить на этих самых птичек. Если не станет одного из нас, как долго второй сможет сохранять рассудок? Сложный вопрос.

– Если вдруг меня не станет, я хочу, чтобы он все забыл. Как будто меня никогда не существовало, – вымолвила я, но отчего-то прозвучало сердито.

– А ты бы стерла воспоминания, чтобы спокойно жить дальше?

– Разумеется. – Никогда в жизни мои уста не произносили более чудовищной лжи. – Некоторые воспоминания убивают похуже смертельного яда.

В кухне повисла оглушающая тишина. За покрытым инеем окошком рассветало зимнее утро, хмурое и серое. Совершенно точно было слишком рано, чтобы вести сакраментальные беседы.

Я уже поднималась по лестнице, когда услышала Роя:

– Где ты научилась так складно врать, Голубая кровь? – сказал вроде негромко, но не для безмолвного дома, окутанного незыблемой тишиной. – В Тевете искусству вранья учат в университетах?

Не думаю, что он ждал ответа.

Я решила, что Кай спит. Глаза были закрыты, грудь спокойно поднималась и опускалась. Руки лежали поверх одеяла, костяшки пальцев были сбиты. Огонь в камине едва-едва теплился, и только я принялась ворошить кочергой угли, как услышала хрипловатый голос:

– Привет.

– Думала, что ты спишь, – оглянулась я через плечо.

– Иногда мне снятся такие сны, что лучше уж вообще не спать, – пробормотал он. – Как ты себя чувствуешь?

– Человек с двумя дырками в животе спрашивает о том, как себя чувствую я? Что ж, в отличие от тебя, я передвигаюсь на своих двоих.

– В таком случае на своих двоих иди пошустрее ко мне. – Он похлопал ладонью по постели, предлагая устраиваться рядом.

Без споров я забралась на высокую кровать и нырнула под одеяло. Кайден поднял руку, предлагая мне улечься к нему на плечо и прижаться теснее, но тут же поморщился от боли.

– Осторожно! – всполошилась я. – Если у тебя разойдутся раны, то знахарь меня четвертует!

– Рой всегда ворчит, как старик, – фыркнул Кайден.

Он, конечно, хорохорился, но явно чувствовал себя отвратительно. Некоторое время мы молчали.

– Йен больше тебя не побеспокоит, – произнес он.

– Я догадалась. Если бы он остался жив, то сейчас бы тут был полный дом Гленнов.

– Верно. – Кайден помолчал. – Твой отец, наверное, с ума сходит.

– Мы жутко поссорились после твоего ухода, так что, скорее всего, он думает, что я сбежала к тебе в Абрис, и в общем-то не ошибается.

– Теперь он точно нас не благословит.

– Вряд ли он сможет злиться так долго.

– Интересно, что для тебя значит долго? – Кайден неодобрительно поцокал языком, точно услышал страшную глупость. – Скажите, госпожа Уварова, из-за вашей неразумной смелости меня ранили, так?

– Это удар ниже пояса! – возмутилась я, приподнимаясь на локте и заглядывая в его бледное, расцарапанное, должно быть, во время драки лицо. Он лежал с закрытыми глазами. На щеках темнела двухдневная щетина, губы были сухие и бледные, ни кровинки.

– Все так, – продолжал рассуждать он. – Теперь вы просто обязаны повести меня к венчальной чаше.

– Кай, ты серьезно? – замерла я.

– Да. – Он открыл глаза, ясные, цвета стали, цвета моей собственной магии. – Что скажешь?

Что мы, Кайден, все больше и больше похожи на птиц-неразлучников. И это меня пугает до мелких абрисских бесов.

– Совершенно точно я обязана сделать вас честным мужчиной, господин Вудс, – пошутила я, чертя кончиком пальца линию на его скуле, где тянулась длинная тонкая царапина. – Только сначала встаньте на ноги, потому что невеста не собирается тащить жениха к венчальной чаше на закорках. Все решат, что я женю тебя силой.

– Надеюсь, что твой отец не умеет пользоваться оружием.

– Он говорил, что когда был адептом, то отлично стрелял из спортивного лука. Даже золотую медаль на городском соревновании выиграл, – припомнила я. – Но не переживай, в Тевете отстрел неугодных женихов проходит только в сезон листопадов.

– В Тевете сейчас как раз сезон листопадов, – заметил Кай.

– Значит, мы обрадуем папу ближе к зиме. Если он спустит тебя с крыльца, то ты закатишься в сугроб, будет не так обидно, как уткнуться носом в ворох грязных листьев.

– Я просто перемещусь.

– Нет, – пригревшись, я почувствовала, как на меня начала накатывать дремота, а веки налились сонной тяжестью. – Ты специально скатишься, чтобы просто к нему подлизаться.